Не то чтоб всадники,
Скорей мальчишки шли.
Один косился в белые кроссовки,
Припоминая, где их извазюкал.
Второй, в подпитии, ругался на прохожих,
Дивящихся его багровой челке, третий,
Единственный спокойный среди них,
Не отводя свой нос от телефона, думал,
Потыкивая пальчиком в экран.
Последний, оказавшийся всех хлипче,
Когда дошло до выпивки, тащился
Себе под нос гнусавя жалобу, признанье.
Они брели к метро через дворы,
Всплывая теневыми поплавками
В кусочках света фонарей и вывесок и окон.
Высвечивавших то ларец, то посох,
Но чаще прочего - бутылки и короны
(Хотя бы потому, что их-то по четыре).
Все четверо не знали отчего бы
Им не поехать на автобусе, однако,
Когда они дорогу выбирали,
Прикуривая возле шаурмичной,
Один из них сказал, что лучше - пехом.
И все поверили, свернув с пути прямого.
Как я сказал, их было четверо, идущих.
Лишь сумасшедший дядька,
Навеки обезумев в своем детстве,
Все ночи у окна во тьму смотрящий,
Считал. Их было четверо и пятый,
Похожий более на волка, если бы
Возможно было волчью стаю съединичить.
Она кружила, щелкая клыками
Вокруг четвертого,
Прикусывая бледные лодыжки,
И клубилась.
И старый слабоумный вдруг заплакал,
Будя начавших уж дремать домашних.
Да, было четверо. Гостинцы
Покоились в их сумках, поджидая,
Пока они придут.
Давно не помня, для кого, откуда,
Не помня даже что у них есть сумки,
Четверка приближалась к назначенью.
Вот, наконец, и буква загорелась.
Неспешно вышедши, как барыня по воду,
Из кроны дерева, надетая на палку,
Вдали сияньем грустным, звездным,
Всплеснула изумрудами вдруг буква!
Все четверо глаза уткнули в землю,
Но не забыв прибавить ходу,
Засмеялись.
Как Иначе? Кто донесет неведомый подарок
Неведому кому, как не посланцы
Неведомо кого. В темнеющих ладошках
Оливковых ветвей они стремились
Дойти - не более, и одарить - как максимум.
И вот пред ними открывается пещера
Свои обоссаные дебри переход раззявил
И разложил теплеющие лестницы - входите!
Но они, как будто бы не замечая входа,
Брели понуро, спотыкаясь, вдоль шоссе.
И пасть пещеры, боль превозмогая,
Спросила их, куда же держит путь,
Чудовищная юношей квадрига, и они,
Лишь гнусновато, пьяно ухмыльнувшись,
Ответили:
Мы - Всадники. Скорей мальчишки, впрочем.
Последние дни превратились в анаконду, даже нет, в то чудовище, которое маскируется под видом песчаных дюн, подбираясь к костру. Удушающий, почти репризный, коклюшный кашель, перебиваемый в большей степени первыми петухами, чем преднизолоном. Невозможность уснуть из-за собственного выдоха, звучащего как потусторонний голос из дешевого хоррора. Поочередно воспаляются глаза, и лишь кот, напуганный летающей и пачкающей все ремонтной пылью, приходит в ночи и тыкается носом в мои исмокающие лимфой кожные эрроззии и расчесы, умоляя пустить в безопасную заводь лежащих на столе локтей и скрюченных турецким присядом на диване ног.
Как же мне нравятся эти распускающиеся синевой смартфонного отблеска и отекающие бутоны лиц людей, остающихся на остановке, когда я покидаю ее в зеленом омнибусе. Это "страдающее средневековье", которое может плюнуть вам на спину и назвать ведьмой сегодня, прямо сейчас!
Ладно, с големом любопытно вышло, не все сплошь шлак.
Транс-цен-ден-тально.
И, выйдя покурить, я вижу тяжелое, округлое, с двумя ногами, некстати торчащими с-под низу тело, приближающееся и тяжело падающее на насест заборчика. Это мой прекрасный брат, уже год как вернувшийся, изуродованный хитростью и лукавством, и я спрашиваю его, отчего он такой заебанный, ведь сейчас пятница, а он не работает, а он отвечает - бабы, и я говорю - понятно.
И он, распутывая свои военные бушлаты, берцы, входит в дом и спит целыми днями. И я думаю о чем угодно, кроме него, моего изуродованного офицера-брата, такого прекрасного, златовласого.
Уставшего.
В отличие от меня его-то не держат кошки, как бы не пришлось хоронить.
Беснуясь в запертой комнате, как можно было это забыть, как можно было снова позволить себе подчиняться, любить, куда смотрели мои глаза, разве что вправду во всем повинить червя, но и тогда не он ногами твоими шевелит, кто говорил тебе ходить куда не следует, верить чужим укусам, любить, кто говорил, кто говорил, кто велел тебе снова ослушаться и любить, представлять, что чужую душу можешь хранить, не имея своей, ты - голем, маска, глиняный человек. Вот закончится век, тогда высохни и рассыпайся, до тех пор стать мальчиком не старайся. Повторяй имя бога, выполняй приказы евреев, вставай по утрам. Мечтай заиметь для себя харам, мечтай заразиться проказой. Не вертись, глиняная башка, руби дрова, говори хорошо, стань лакеем. Во тьме звезда вспыхнет, но это не про него. Это, мальчик мой, не про тебя. Работай.
Ш
Значит - звезда полынь.
Червивый лес
Вспышки серого пламени, почему,
Почему кто угодно может просить себе милость небес
А я не могу?
Почему впивается не моё
Страшным клыком в амальгаму дна
Ручья, в котором Иванушка, сердце моё,
Не пей, не глядись, не превратись в козла.
Руки коротки, нету ни воли, ни счастья чтоб
Обменять его на твой призрачный поцелуй
С неба летит звезда, зеленое солнце, вормвуд
На бумажке в клеточку бездны этюд.
В моей комнате вдруг становится три угла.
ШШ
Разве только расставить руки: пришел король!
Слушай меня, земля, слушай, как я говорю,
Больше не смей осыпаться в курган чужой,
Стой стоймя! Колом стой, мхом стели тропку мою.
Чтобы я шел-шагал по тебе, не ведая ни гробниц,
Ни одинокого призрака, ни зарниц. Не вертись.
В стране моей будет ночь.
Не вращайся, ночи песок богат. В нем найдешь золота,
Призрачно светящийся агат. Я велю: не вертись, ночь пришла.
У короля голова прошла.
ШШШ
О, я твой король, вода. Вставай, золотись, стальная беда!
Покажи как река выходит из берегов, как рыбы едят глаза
О вода моя, приходи, вода!
Утопи, пусть не дышит никто в тебе,
Приходи, покажи, как суглинок путается в бороде,
Как неважны люди, деревни, башни, когда вода
Наступает, губит, но остается чиста.
ШМ
Так значит король пришел, огонь - черед за тобой
Не о чем говорить когда ты придешь, но восстань
Пусть запомнят те, кто поминает старь, каково оно -
Спать обнимая тебя, жить никого не любя,
Горя.
М
Так великий карцист Ион говорил,
Сет, вот мои руки, они твои,
Баст, вот мое сердце, оно твоё,
Придет новый король, в петле,
Царство могил обретет, и прославит время своё.
Плоть свернется в спираль, кость завоет, и дым от костра
Унесется осенней ночью скорее туда,
Где не будет размена на этот дым.
Нету валюты, денюжки,
И чудовищный побратим
Коснется твоей головы
На ладошке проступят пурпурные власти следы
О, мой король пришел, мой король пришел,
Мой король - это ты! Неперевернут, необратим,
И синюшно-желтые, как синяки, цветы
Устилают ложе твое, ян карциста.
И если ты уже пережил надежду, тогда, на автобусной остановке, прощаясь со всем миром и слушая скай виклух, вкладывая ладонь свою в руку двулицей светы евлампии, разве можно теперь переживать это заново, разве можно теперь, после стольких предательств, разве можно, разве можно теперь. Причудливый самородок, мой город, мой подарок, мой всплеск рыбий на озере, некуда, некуда идти.
"Вертумн. Меня зовут Вертумном"
Навязчивое мысленное произношение фраз удивительно пластично. Еще вчера фразой дня было "напрасно вдовствуешь, уютная подушка", сегодня, попытавшись переключиться, я получил в свое распоряжение "Jan karcista" и "ежик-саркик". Прэлэстно.
Использовать тигровые лилии в спектакле "король убю" - настолько очевидно, что даже пошло. Создается впечатление, что режиссер просто загуглил "фарс музыка трагикомедия" и начал втыкать в спектакль все что нашлось, даже не слушая. Может быть я чего-то не понимаю, либо же не дорос до искусства фарса, но это скушно и отвратительно как плесневелая картошка. Все чаще я убеждаюсь что современный театр не загадывает ни одной загадки, ориентирован на широкую аудиторию гораздо больше "академического". Тяжело его за это винить, конечно. Мы и не будем.
Мы-то помним наши лихорадочные куплеты, посвященные тому, как Выговский пошел в современный театр, и как все три чи два часа ему показывали лестницу, на которую усаживался (можно же было хоть со ступеньками поиграть) автор, рассказывавший анекдоты настолько несмешные, что Ян ничего не смог вспомнить на следующий день. И было большим трудом убедить его в том, что это время и деньги он потратил зря, ибо он был с подругою. Так или иначе, теперь он только тем и занимается, что артикулирует имманентные смыслы в литературе, а потому оставим его, оставим, умывшись.
Черная собака, привязанная к поручню пандуса для колясок возле торгового центра.
Она лает, лает, лает. Пока я курю, лай перерастает в скулеж. Но когда я возвращаюсь, собака вскакивает, глядя на самодвижущиеся двери, и опять лает, и сколько надежды можно услышать в ее лае. Если вам это кажется странным, покараульте возле ТЦ, рано или поздно какой-то мудак бросит собаку и пойдет закупаться. И вы услышите этот страшный, непрекращающийся лай.
Хозяин! Я здесь! Это я! Я тут! Приди! Приди, приди!
о, господи, господи
"ну, не так уж плохо. у тебя есть хотя бы на что опереться и за что меня ненавидеть. поверь, это классно!"
in hoc signo vinces
Вспышки ярости с домашними, невозможность заплакать от синьки.
Ура? Ура.
Невидимой пхурпой отмахиваясь, творить.
оум() мани падме
Ну наконец-то.
Ничтожество, добро пожаловать домой.
И, открывая случайную страницу дневника чтобы проплакаться, я попадаю прямо на каддиш.
Есть и для монеточки антоним. Ее песне "Каждый раз", такой женственно-мужской, противопоставим "блюз волчьего часа" Дидурова.
О, слезы пришли. Сегодня пылающих кустов не будет.
Если слезы приходят раньше стихотворения, то оно уже не так заряжено, со дэс нэ?
Уродство квантум сатис.