Намастерил себе ками из ёкаев и рад.
Перестань, блядь, Андрей, ходить в суккубат.
Хватит хватать когти гарпий, чужую совесть.
Там без тебя разберутся, кто беден, а кто богат,
Хватит. Делать. Из своего. Проклятия. Новость.
Каждому призраку - по пхурбе. Каждой Ками - разрушенный храм.
О, не ходи туда, где ты валялся собакой блохастой в пыли,
Не ходи. Там их много и без тебя.
Из стальной реки не выйдет утопленник с перламутром в глазах,
Не пожалеет тебя, не вселит в сердца врагов твоих страх,
Ты не любишь себя, а значит, не подходи
К богам, и без тебя, не отрывающимся от земли.
Так прими же свой кубок и свой венец;
Возгордись собой: немногим, но многому ты отец,
Остальное - не для тебя, не пей из этой реки,
Не бери в свою руку этой руки,
Не верь своим снам, лучше сразу беги.
Из воды на меня глядят три перламутровых трупа- скорлупки
От молчаливой и пресноводной беззубки.
Маски чудовищ на чудовищах.
Ки цу нэ ки цу нэ
Превратись в камень, дай умереть подле тебя, Ками.
Но лисица хранит молчание.
Есть две вещи, о которых я старательно воздерживался говорить, и не скажу ни слова пока что.
Однако, память моя подводит меня, и потому их непременно следует обозначить.
1. Руки трупа Исхакова
2. Походка живого Рослякова
Это важные вещи для меня, настолько же важные, как грустное сияние перламутра, не спрашивайте почему.
Да и спрашивать некому.
Миражи. Впервые сталкиваясь с ними, немудрено потеряться.
Но способны ли миражи, если бы наделить их сознанием, к пониманию своего существа? Травматично способны. Я же способен выключать свое собственное изображение, не отсвечивать, дабы избежать беды, чтобы не видеть всех этих засушенных трупов. И все же способен не до конца, раз меня упорно продолжают спрашивать, есть ли у меня женщина, причем женщины.
Являясь хотя бы не целостным миражом, а видением сродни дзиндзюитовской девушке с двумя головами, проявляющимися только на фото, я странным образом попадаю в плен к другим миражам, потому так бредовы записи.
Зачем загадывать загадки, которые никому не интересно разгадывать?
Слепое самолюбование зашло слишком далеко, настолько, что я готов поверить в свою инверсивную нарциссичность.
Впрочем, сути дела это не меняет. Эти ошметки дневника потому и находятся на лиру, чтобы их было неудобно читать и искать. Верность платформе должна снивелировать граничащую с шизофреническим стремлением к фиксации потребность записывать сюда неприемлемое.
Сердце мое - перламутр, пустая раковина. Даже серая слизь, делающая жемчуг, и та сожрана, сожрана, выжжена, выгнила.
На берегу Дубны валялись у кострищ россыпи ракушечных половинок, грустно сияющих створками, их звали беззубки, видимо их пекли. И с самого раннего детства, когда еще я не понимал, почему эти чудные зеркальца возле углей, тревожно сияющий даже под полуденным солнцем отец жемчуга светил своей потусторонней синевой, венозным оттенком на коже женского бедра.
Без
зуб
ки
мой перикард!
Коротко, сны напоминают о том, что пора бы заткнуться. Не напрямую, иезуитским путем.
А нам что так, что так, да?
Нет, совсем нет. Сны подытоживают и аккумулируют всю ту абстрактную ненависть и страх.
Но мы же скорее испугаемся, шери, испугаемся. Сегодня же ты проснулся в поту, потому что приснилось как тот тельняжечный уголовник...И ты проснулся, и понял, что это не далеко от правды.
И теперь.
Господи, простите меня, простите меня, простите меня.
Сны все тревожней, впрочем, это нормально сейчас. Тем правдивей они кажутся, тем правдивей являются.
Но теперь у меня есть три лезвия.
Давно пора перестать употреблять относительно себя такие категории слов как, например, страдание.
Разве ты осознаешь что это, обрубок личности? Если и сознавал когда-то, то это был еще не ты.
Стоя в пол второго на улице, прислушиваясь к воплям ярости и боли на чужом языке впереди, равно как к звуку капающей откуда-то воды позади, так похожей на чьи-то шаги, пойми уже, что и эта петля тебе маловата.
Дверь закрывается за вошедшим, пока он или она раздевается и усаживается за прибор. Не люблю открытых дверей, даже здесь, если за входящим не воспоследует мягкий щелчок замка, то я начинаю нервничать, косясь в расхлобыстанный проем, пока мой взгляд не почувствуют продавцы. Подмигивая, видно полагая что делают мне одолжение, они прикрывают, но никогда не защелкивают. И я, извиняясь, встаю и закрываю дверь сам, и ад схопывается сам в себя, будто космологическая разница давлений в кабинете и вне вытягивает наружу все незакрепленное. И приступаю к допросу, с пристрастием позвякивая стеклами, пикая прибором, вынуждая попавшихся мне искать разницу в неверных, блеклых, преломляющихся через фильтры в моих мелко дрожащих пальцах изображениях букв, решеток, крестов и звезд. После, ничего вокруг не видя, чуть не приплясывая, я спускаюсь по лестницам моего зиккуратоподобного торгового центра к раздвижным дверям, протискиваюсь через толпу бредущих в разные стороны, разумеется, насколько возможно, уступая дорогу встречным господам.
На улице я курю, бросая расфокусированный взгляд то на карликовый зиккурат через дорогу, то на остановку автобусов возле его изножья, то на клубящееся небо. И на обратном пути ад всегда возвращается, с ревом ветра. Стоп. Почему ветра? Потому что в этот момент я чувствую как на меня обрушивается нечто, сопоставимое по статусу со стихией, мог бы я ответить. Но на самом деле мне кажется что дело в оттенках этого звука. Быстрые, трепещущие хлопки, свист, секундная потеря силы тяжести, невнятный полувой-полувопль. Что-то подобное должен слышать совершающий ритуал Чод, либо падающий с шестнадцатиэтажной скалы. Несколько секунд, я успеваю переступить только через две ступеньки, слишком глубокие, чтобы не иметь собственного названия в архитектуре, и рев окутывает меня как шкура, так что я начинаю слышать происходящее вокруг. Я возвращаюсь, стаскиваю пиджак, переодеваюсь в халат, жду следующей возможности защелкнуть дверь, прислушиваясь сквозь ад к музыке в торговом центре, за полтора года превратившейся из раздражающей в гипнотическую, полную знаков и символов. Так, спросонья вглядываясь в старое прапредково резное бюро, вдруг замечают среди гроздей и листвы лицо зеленого человека.
Причины есть, но ты не признаешься.
Вчера, друг мой, ты перешел одну из тех границ, что являются некими вехами на пути к дезинтеграции.
Я бы понял, если бы что-то случилось, тебя бы в очередной раз, по твоему мнению, "обидели", или иное тому подобное. Отсутствие причины и заставляет меня волноваться. Положим, в этот раз господь отвел твою дрожащую мокрую руку от нужных кнопок, и потому пароль от домофона не сработал. Всегда ли так будет?
В семь утра ходил, шатаясь, и плакал, не смыкая злобных маленьких глаз, глядя в это грязноснежное небо, недостроенные муравейники, жалких прохожих.
Что с тобой?
Что бы с тобой ни приключилось, ты это заслужил, мементо.
С бутылкой кислого шампанского валандаться по этим желтым дворам.
Не имея ничего, что можно отдать. Не предлагая.
И ничего не стоит чужая жалость.
Чужой человек причащается шампанским в семь утра.
Каждый каземат оплачен ими, носящими под сердцем детей друг друга.
Понтипул - голая хорошая идея.
Если ты на свои вопросы не получаешь ответ,
Значит нужно вопросов больше не задавать.
Всеобщее обожание зеркалится, и когда эти чудесные женщины с детьми танцуют вокруг меня, что остается делать кроме как сохранять достоинство, и маленький уродливый мальчик внутри кричит "разве этого ты хотел? Разве ты уже смог забыть как тебя зовут и кто ты?!"
И я допиваю чай из пластикового стаканчика и неслышно ухожу, выкрикнув свое дзанбай-досвидание.
Но им нужно больше и больше.
Впрочем, какая разница.