На душе у меня тоскливо. Один из таких дней, когда некуда себя деть, когда по телевизору серая утомительная чушь, а ты только и делаешь, что ходишь в душ или постоянно завариваешь чай, чтобы ни о чем не думать. Рита всегда наматывает нитку от пакетика с чаем на ручку кружки.
Через узкий просвет рядом с замком я вижу, что кто-то проходит мимо ванной. Дверь медленно открывается, и на пороге появляется Рита. Заходит с бутылкой вина, и сразу понятно, что она одна эту бутылку с утра выпила, вот только что. Закрывает дверь на замок: магнитный язычок щелкает, попав в паз. Она всегда закрывала все двери там, где находилась. И если кто-нибудь оставлял их открытыми - молча вставала и заново закрывала. Могла двадцать раз за день встать и закрыть одну и ту же дверь. Все над ней смеялись. Все, кроме меня. Я понимал, почему Рита это делает: все и так слишком неустойчиво и хрупко, зачем же еще и двери оставлять открытыми? Даже кошки любят садиться в разные круги, коробки и пакетики, а уж они наверняка видят побольше нашего…
Рита ставит полупустую бутылку вина на пол. Бутылка падает, красное вино волнами, толчками льется из нее на пол. Рита улыбается и легкомысленно машет мне рукой: к черту, кого это волнует, уберем потом.
Сегодня тебе придется быть честным с самим с собой. Честным и жестоким. Тебе сейчас кажется, что ты любишь меня, но на самом деле настоящую меня ты даже не замечаешь. Ты любишь мою фотографию двухлетней давности, где я злая и глупая. Думаешь, я не вижу, как ты ее везде с собой таскаешь. Мне сейчас девятнадцать, мужчины сходят по мне с ума, а во что я превращусь лет через десять? Через двадцать? Знаешь, как говорит моя мама: двадцать лет - это почти тридцать. Выйти замуж, непонятно зачем родить детей и жить дальше в этой мясорубке, среди гипермаркетов и видеопрокатов, постепенно превращаясь в труху… Посмотри на мою кожу. Посмотри на свою. То, что ты видишь в моих глазах, - это обман, это мгновенная фотография, приукрашенная тобой и только тобой. Меня нет, я просто зеркало, в котором отражается ваша любовь, неужели ты этого не понимаешь? Я вся зеркальная, я уже два года никого не могу любить, даже себя. Господи, откуда у тебя такие ресницы? Вечно мальчишкам везет, у вас такие красивые длинные ресницы. У тебя… Нет, не слушай, я просто слишком много выпила…
если ты боишься, мы можем остаться.
- Я не передумал.
- Ну, тогда я пошла?
Рита достает из кармана пальто пакетик с фигурным мармеладом. Она кладет в рот золотую мармеладную змейку и медленно всасывает ее в себя. Змейка пропадает между ее губ. Рита смотрит на меня, механически улыбаясь уголком рта, пока я не начинаю понимать. Она стоит за дверью холодным осенним утром, а я бросаюсь в нее кусками своего сердца, как снежками, но никак не могу попасть, и они расплываются красными пятнами на кирпичной кладке вокруг нее, а она все стоит и смотрит, пока мое сердце не заканчивается и вместо него не остается долгая щемящая пустота, которую хочется поскорее заткнуть чем-нибудь острым.
- Это и есть входной билет, Тим, - говорит Рита, - чтобы попасть сюда, нужно сначала отдать самое дорогое, что у тебя есть. Ты даже не представляешь, что у меня забрали два года назад.
Я хочу заснуть и не просыпаться так долго, как это только возможно… Я хочу стать доисторическим тритоном, впавшим в анабиоз в насквозь промерзшем иле под сотнями метров антарктического льда, куда не доберется ни одна буровая установка. Я хочу, чтобы кровь моя не текла, а в голове не было ни одной мысли.
- Ты бы видел себя сейчас, - говорит Рита, - то, что ты делаешь с собой, это самое прекрасное, что только может быть. Только в отчаянье рождается мужество. А оно тебе скоро очень понадобится, поверь мне. Это лучший подарок, который я могла тебе подарить!
Собака, похожая на шакала, нюхает один из дымящихся на холоде кровавых кусков, и жалобно скуля от страха и отвращения, убегает прочь. Я хочу стать этой собакой, я хочу лечь на землю и начать зализывать дыру в своей груди липким исцеляющим языком.
- Ты долж…
Я не понимаю, что она говорит: слова глохнут о вату, в которую я заворачиваюсь, как елочная игрушка, засыпающая в пыли и высохшей прошлогодней хвое. Это говорит не Рита, да и я - это вовсе не я, а золотая мармеладная змейка, умноженная на саму себя и обои в цветочек, на которых остались волнистые царапины от ее ногтей. Я - костер без огня и запах сирени над подвесным мостом, что снесло ледоходом. Меня нет.
Она закрывает дверь.
- Мы передаем… Ре-редаем… "Реквием" Вольфганга Амадея Моца…Тщщщщ…
Рита закрывает дверь.
Я стою под тем же дождем, в том же самом городе. В доме напротив понемногу начинают загораться окна: ежедневный ритуал, на который я раньше не обращал внимания. Может быть, в одном из них кто-то рассчитывает длину метрового стержня, движущегося со скоростью, близкой к скорости света. В другом апрель умирает на раскладном календаре. APRIL MUST JUNE. Надпись на обоях и телефон синим фломастером. Одни окна загораются. Другие гаснут. Старик мнет пальцами папиросу, бездумно
Читать далее...