Вероника Долина
Я обиды рассовала по карманам
И царапины как кошка зализала.
Я училась этим маленьким обманам -
Ничего тебе про это не сказала.
В сумку сунула ещё две-три тревоги
И за пазуху упрятала упрёки.
Завязала в узелок свою досаду -
Ничего такого мне теперь не надо!
Мне нельзя заплакать, если захочу я.
И молчать нельзя мне, если замолчу я.
Ну, а главное - глубокие карманы,
Чтобы в них держать свои обманы!
Нетерпению купила я уздечку.
Ожиданию достала птичью клетку.
В уголке сложила каменную печку,
Чтоб кидать туда стихи свои как ветки.
А еще купила швейную машину
И дешёвые обрезки матерьяла,
И себе карманы новые пришила -
Мне уже карманов старых не хватало...
1975
Прислала Илона... Илонушка, я помню тебя. Храни тебя Господь!+
***
Ночь
синевою
бессонною
странною
стелется
стеблем узорным
прохладным...
охранным...
и рвется
на тысячи снов
как осколков.
Я ухожу.
***
Xana_Suray
М.Врубель. Богоматерь с Предвечным Младенцем. Фреска.
[446x698]
Сокращенный вариант опубликован
в журнале "Звезда", N 1, 2006.
У Лотмана находим три основные определения северной столицы: Петербург, как город существующий в реальном историческом времени, Новая Голландия, перенесенная в русский контекст; Петербург, как вечный город, включенный в сакральное время (коннотация с Римом), и Петербург - эфемерный город, "город-призрак".
Эсхатологизм - черта петербургского мифа, возникшая уже на стадии его зарождения: первая жена Петра I, царица Авдотья, согласно легенде, пожелала новой столице, чтоб ей было пусто. Ср. с этим обратное по смыслу высказывание Василия Тредиаковского: "Сей рай стал, где было пусто!". И далее по расширяющейся литературной колее метафор - уже как нечто данное - "город-морок", "призрачная Пальмира" Вяч. Иванова и т.д. Или - совсем недавний рефлекс - Дмитрий Бобышев: "Изначально заболочен / и заклят Авдотьей... Пусть / под имперской оболочкой / люди есть, а город пуст".
Философ Борис Гройс уподобляет Петербург культурной цитате, ориентированной на идеальный европейский прототип. Этот "город-цитата" строился по типу архитектурно избыточной декоративной сцены над миазменным болотом. Город-нарцисс, завороженный собственной исторической событийной пустотой, по словам Гройса, парит "над пустым местом"...
По мнению Д. Голынко-Вольфсона: "Появление мифа... уместно датировать авангардистской эпохой - "мирискуснической" и символистской карнавальной феерией начала века... Поэты и художники русского модерна... стилизовали и обыгрывали классический фасадный Петербург... наделяя его инфернальной потусторонней аурой... После кризиса... авангардной мессианско-апокалиптической доктрины, постепенно отошел и сконструированный ею петербургский миф... Город остался риторической цитатной конструкцией на пустом месте...".
Вопреки мнению о падении популярности петербургской метафизики, стоит упомянуть о модной современной конспирологии с ее теорией о "солнечном" Ордене Живого Сердца и "лунном" Ордене Мертвой Головы. С первым из них ассоциируются православие и языческий пантеизм, социализм и коллективизм, со вторым - капитализм, либерализм, механицизм, рационализм, иудео-христианство и т.п.
Александр Дугин ("Мистерии Евразии"): "сакральная география утверждает однозначно закон "качественного пространства", в котором Восток представляет собой символический "онтологический плюс", а Запад - "онтологический минус"". Дугин, претендующий на звание местного пророка, сторонник "диктатуры с человеческим лицом", необходимой для национального возрождения, в том числе "национального прогресса" в науке и пр. "Русский патриотизм проникнут космической судьбоносностью, - речет он. - ...Древнейшие структуры народного национального миросозерцания сохраняются на уровне психических архетипов... во многом предопределяя исторические события... Тот, кто знает глубину подсознания Евразии, стойкость ее имперских архетипов, могущество Полюса и его отражений в традициях наций и рас, тот не может расстаться с надеждой и верой в великое пробуждение".
Миф не нуждается в оправданиях и не боится разоблачений. Существуют "пустые" мифы, но не может быть мифологически "пустых" пространств. Рассуждения на тему мифологии можно вести бесконечно, отметим здесь только два момента, связанных с петербургским мифом: бинарность противопоставлений и демиургийность. Философия целиком выросла из мифологии, более узко - из мифа креации, абстрагируя сакральные стихии и силы, и превращая их в принципы и категории. Метафизика это каузальные начала мира и культуры, рассуждение об устроении физического бытия. Миф СПб ("петербургский текст") демонстрирует это не только на примере деятельности Петра, но и на примерах творчества художника-демиурга. См. в библейских псалмах о деятельности Бога по укрощению ярости моря и уничтожению змей, хотя это наиболее типичная деятельность любого мифогероя. "В истории Петербурга, - писал Николай Анциферов, - ...наводнения... вызывали образы древних мифов", "здесь воистину была борьба солнечного божества космократора Мардука с безликой богиней хаоса Тиaмат!..".
Поэт и сенатор М. Дмитриев: "Он,
МА
февраль. гололед. охреневшее солнце,
чехлы на лопатках, пернатости - после.
крупинки стихов из стеклянной солонки
как средство от наледи. мама, я взрослый.
на счет тридцать два обернуться и вздрогнуть
я маятник, мама, и я возвращаюсь
в песке не увязнет танцующий коготь
я, кажется, птица. и даже живая.
из мяса и кучки взъерошенных перьев
исписанных. ломких. несмазанных жиром
одними твоими молитвами - феникс
ты знаешь. ты помнишь. собою кормила.
я взрослый. я маленький. мечется память
по кругу, мешая дыхание с речью
я птица. я маятник. я привыкаю
к рукам человечьим.
Некто с пселдоимом Валрес... Красиво, млин!
Ольга Родионова
яблони, яблони, выводки ртов грачиных,
кружево белых свадебных майских лат.
бог мне простит, что бога люблю в мужчинах.
в женщинах тоже, но женщины - это ад.
только яблони, только они, похоже,
женскую кротость прячут в душе ствола.
детский мой призрак, помнишь, ты тоже, тоже
яблоне куклу старую отдала.
разве поверит живущий в розовой праге
в пригород, подыхающий от тоски,
чьи беспризорные дети чудят в овраге,
перебирая белые лепестки.
что за причуды, право, у малолеток -
каждый уверен, что ангел следит за ним.
дряхлая яблоня с куклой в развилке веток,
точно старуха с подкидышем неземным.
и цветет из последних, и машет белым,
и качает - весна, мол, гляди, весна...
ангел мой, пока ты по оврагам бегал,
я смотрела на яблони из окна.
мы сейчас о причудах, не о причинах,
я сейчас вообще о чем, не пойму.
вспомнила: я бога люблю в мужчинах.
и потому, конечно, и потому...
Родионова в Тенётах --
БЕССОННИЦА
Мебель трескается по ночам.
Где-то каплет из водопровода.
От вседневного груза плечам
В эту пору дается свобода,
В эту пору даются вещам
Бессловесные души людские,
И слепые,
немые,
глухие
Разбредаются по этажам.
В эту пору часы городские
Шлют секунды
туда
и сюда,
И плетутся хромые, кривые,
Подымаются в лифте живые,
Неживые
и полуживые,
Ждут в потемках, где каплет вода,
Вынимают из сумок стаканы
И приплясывают, как цыганы,
За дверями стоят, как беда,
Сверла медленно входят в затворы
И сейчас оборвут провода.
Но скорее они - кредиторы
И пришли навсегда, навсегда,
И счета принесли.
Невозможно
Воду в ступе, не спавши, толочь,
Невозможно заснуть, - так
тревожна
Для покоя нам данная ночь.
1958
ТЕЛЕЦ, ОРИОН, БОЛЬШОЙ ПЕС
Могучая архитектура ночи!
Рабочий ангел купол повернул,
Вращающийся на древесных кронах,
И обозначились между стволами
Проемы черные, как в старой церкви,
Забытой богом и людьми.
Но там
Взошли мои алмазные Плеяды.
Семь струн привязывает к ним Сапфо
И говорит:
"Взошли мои Плеяды.
А я одна в постели, я одна.
Одна в постели!"
Ниже и левей
В горячем персиковом блеске встали,
Как жертва у престола, золотые
Рога Тельца
и глаз его, горящий
Среди Гиад,
как Ветхого завета
Еще одна скрижаль.
Проходит время,
Но - что мне время?
Я терпелив,
я подождать могу,
Пока взойдет за жертвенным Тельцом
Немыслимое чудо Ориона,
Как бабочка безумная, с купелью
В своих скрипучих проволочных лапках,
Где были крещены Земля и Солнце.
Я подожду,
пока в лучах стеклянных
Сам Сириус —
с египетской, загробной,
собачьей головой —
Взойдет.
Мне еще раз увидеть суждено
Сверкающее это полотенце,
Божественную перемычку счастья,
И что бы люди там ни говорили —
Я доживу, переберу позвездно,
Пересчитаю их по каталогу,
Пересчитаю их по книге ночи.
1958
ЗАТМЕНИЕ СОЛНЦА. 1914
В то лето народное горе
Надело железную цепь,
И тлела по самое море
Сухая и пыльная степь,
И под вечер горькие дали,
Как душная бабья душа,
Багровой тревогой дышали
И бога хулили, греша.
А утром в село на задворки
Пришел дезертир босиком,
В белесой своей гимнастерке,
С голодным и темным лицом,
И, словно из церкви икона,
Смотрел он, как шел на ущерб
По ржавому дну небосклона
Алмазный сверкающий серп.
Запомнил я взгляд без движенья,
Совсем из державы иной,
И понял печать отчужденья
В глазах, обожженных войной.
И стало темно. И в молчанье,
Зеленом, глубоком как сон,
Ушел он и мне на прощанье
Оставил ружейный патрон.
Но сразу, по первой примете,
Узнал ослепительный свет...
Как много я прожил на свете!
Столетие! Тысячу лет!
1958
ГРЕЧЕСКАЯ КОФЕЙНЯ
Где белый камень в диком блеске
Глотает синьку вод морских,
Грек Ламбринуди в красной феске
Ждал посетителей своих.
Они развешивали сети,
Распутывали поплавки
И, улыбаясь точно дети,
Натягивали пиджаки.
— Входите, дорогие гости,
Сегодня кофе, как вино! -
И долго в греческой кофейне
Гремели кости
Домино.
А чашки разносила Зоя,
И что-то нежное и злое
Скрывали медленная речь,
Как будто море кружевное
Спадало с этих узких плеч.
1958
* * *
Я долго добивался,
Чтоб из стихов своих
Я сам не порывался
Уйти, как лишний стих.
Где свистуны свистели
И щелкал щелкопер,
Я сам свое веселье
Отправил под топор.
Быть может, идиотство
Сполна платить судьбой
За паспортное сходство
Строки с самим собой.
А все-таки уставлю
Свои глаза на вас,
Себя в живых оставлю
Навек или на час,
Оставлю в каждом звуке
И в каждой запятой
Натруженные руки
И трезвый опыт свой.
Вот почему без страха
Смотрю себе вперед,
Хоть рифма, точно плаха,
Меня сама берет.
1958
ПЕТРОВСКИЕ КАЗНИ
Передо мною плаха
На площади встает,
Червонная рубаха
Забыться на дает.
По лугу волю славить
С косой идет косарь.
Идет Москву кровавить
Московский государь.
Стрельцы, гасите свечи!
Вам, косарям, ворам,
Ломать крутые
Традиция опирается на инерцию. Пре-емствен-ность означает осознание прошлого как прошлого, а не как настоящего или будущего. Повторять прошлое или отменять его -- одинаковые прегрешения против жизни. Все реакционеры страдают запором, а все революционеры -- поносом.
Немолодой слуга, похожий на упрощенное издание своего хозяина...
... сможет на несколько часов уснуть, примерив ненадолго дожидающуюся его вечную пустоту.
[400x324]
11 на 12 апреля 1980 года скончался Аркадий Северный (в миру -- Аркадий Дмитриевич Звездин). На День советской космонавтики...
Я помню. У нас во дворе постоянно слушали и пели Северного. Этим же летом не стало Высоцкого...
АРТУР КЕСТЛЕР
(1905-1983)
- журналист, писатель, автор десятка остросюжетных, политических и автобиографических романов, эссе. Родился в Будапеште. Учился точным наукам и психологии в Вене, в двадцать лет стал собственным корреспондентом нескольких европейских газет, писал репортажи из Парижа, Берлина, России, Испании, с Ближнего Востока. Во время гражданской войны в Испании был взят в плен нацистами, провел несколько месяцев в тюрьме и был освобожден в обмен на военнопленных, после того как за него вступилась мировая общественность. С началом Второй мировой войны был интернирован во французский лагерь и выпущен на свободу после вмешательства британского правительства. Вступил во Французский иностранный легион, а затем - в ряды британской армии. Как и многие интеллигенты 30-х гг., КЕСТЛЕР видел в советском эксперименте единственную надежду человечества и единственную альтернативу фашизму. Он вступил в компартию в 1931 г., но вышел из ее рядов, узнав о московских "чистках" 1937 года. В своих ранних книгах он в основном описывает события своей жизни и происходящее в России - это автобиография в форме эссе и политических романов. После Второй мировой войны КЕСТЛЕР принял британское гражданство и поселился в Лондоне. Читал лекции в американских университетах, был профессором Центра изучения бихевиористики в Стэнфорде. В 1970-е гг. вышло собрание сочинений Артура Кестлера в двадцати томах. Самый знаменитый из его романов - "Darkness at Noon" ("Слепящая тьма" в русском переводе) был издан на 33-х языках мира. Наиболее известное историческое исследование, принадлежащее перу А. Кестлера - "The Thirteenth Tribe. The Khazar empire and its heritage".
Читаю "Век вожделения". Сильная штука, хотя немного предвзятая и в чем-то очень наивная... В сети есть немного -- но -- "Слепящая тьма" присутствует.
http://bookz.ru/authors/kestler-artur.html
[255x300]
[358x424]