Я пропадаю среди улиц темных, почти неосвещенных улиц мрачного и холодного города...
Падаю вниз с мостов на полосы асфальта и растворяюсь среди бесконечных дождей...
Я, похоже, начал забывать, что такое солнце и улыбка...

И там под колесами исчезла зима... Ее просто растоптали и забыли собрать обратно...

Я пропадаю и снова появляюсь, пытаясь заставить себя вспомнить, что я еще живу на этой земле и мокну под холодным снегоподобным дождем... Я видел полную луну...
Она взглянула на меня и рассмеялась едко прямо мне в лицо, а я...
Рассмеялся ей в ответ...

-Где я?- одними губами сухими, потрескавшимися прошептал Франц, безумным, чумным взором обвел белые стены... Нет, только не говорите, что это был сон... Молчите, пожалуйста...
Острая боль вновь пронзила маленькое тело...
-Миссис Беннигстен, доктор, он очнулся! Идите скорее...
-Почему?- Франц чуть не плакал...
Не надо все сначала... От бессилия он до крови прикусил губу...
Мать наклонилась над ним, на ее лице застыла усталость и радость в то же время.
Доктор нахмурился, холодные глаза глянули из-под чуть сдвинутых бровей.
-Вы плохо перенесли операцию, молодой человек. К сожалению, это была единственная возможность вернуть вам возможность ходить. Больше я вам ничем помочь не смогу, разве что постараться научить вас жить по-новому. Прости меня, Франц.
Он нежно потрепал волосы мальчика и грустно улыбнулся.
Франц хотел кричать или даже выть... За что? Это просто страшный сон... Верните жизнь обратно...
Провод капельницы щекотал нос...
Джон выглядел ужасно: синяки под красными глазами, морщина на лбу появилась так отчетливо, и взгляд... Тяжелый-тяжелый...
Мать казалось плакала... Но на самом деле она слишком устала... Чтобы расстраиваться из-за приемного сына.
-Франц, я хотела тебе признаться, что на самом деле ты не мой сын.
С этими словами она развернулась и ушла, не проронив ни слова больше. Доктор хмуро глянул в ее сторону.
Потом тихо вышел, притворив за собой дверь.
Джон снова обнял Франца. Он тихо всхлипывал.
-Джон, - прошептал мальчик,- я до безумия любил жизнь... А теперь... Я видел сон... Там я жил, ты возмущался, почему я так много курю...
На бескровных губах расползлась улыбка.
-А получилось-то все... Родная мать сказала до свидания и ушла на свое очередное дефиле, у меня вместо ног месиво из крови и костей, и ты какой-то мертвый... Верни мне сон, пожалуйста... Джон...
Перед глазами заплясали белые пятнышки... Жарко... Слеза покатилась по щеке...
Джон поднял глаза.
-Франц... Не надо.
-Выдерни капельницу, Джон.
-Я не могу, я люблю тебя, малыш.
-Пожалуйста, Джонни.
Он прикрыл шоколадные поблекшие глаза.
Джон дернул вилку из розетки.
-Прости, Джон.
Франц затих, его дыхания больше не было слышно.
Джон выбежал из палаты, хлопнув дверью.
Для этого мира он тоже умер.

The dream within

4:43 мин, 6.49 Мб.

Фонарем – луна, прожектором - солнце.

Под ногами скрипел снег и падал хлопьями с небес бархатно-черных.
Франц приоткрыл один глаз. Он как-то незаметно заснул прямо на деревянной скамейке в парке, среди высоких мрачных деревьев.
На снегу подле его ног сидел человек и играл на гитаре. Молча перебирал расстроенные струны.
Франц поморщился.
-Это ужасно, правда. Давай лучше я.
Он машинально заправил волосы за уши и протянул руку за гитарой.
Гость обернулся - Франц застыл.
На него из-под капюшона смотрели ярко-голубые незнакомые глаза. Серьга в брови, черная челка с сиреневыми перьями, длинный острый нос, слишком тонкий, с маленькой горбинкой.
-Спасибо за комплимент, бродяга. Но я сама знаю, поэтому не играю на публике. Вот сижу тут обыкновенно вечерами и думаю о жизни, на звезды смотрю, иногда музыку слушаю. Вот и сегодня пришла – а тут ты... Думаю, девочка какая-то, потом пригляделась... Нет, думаю, мальчик. Ты когда спишь, похож на котенка. Маленького такого, пушистого.
Незнакомка как-то немного криво улыбалась, показывая подпиленные под клыки зубы.
Франц опешил, увидев насколько экстравагантна ночная гостья...
-Ты кто?
-Новогодний подарок, бродяга. Зови меня Стеллс. А теперь сыграй что-нибудь мне, потом я тебе тоже сыграю.
Франц задумчиво взял гитару, попытался настроить. Тронул струны.
Он неплохо играл, а теперь тихая мелодия наполнила ночной парк, заблудилась среди тоненьких дорожек-лент.
-Знаешь, это как в сказке. Снег кружится и падает на наши лица, ресницы длинные, чуть опущенные, тени вытянутые, холодно...
Она прижалась к нему плечом. положила голову на колено. А он все играл. Потом гитара замолчала.
-Твоя очередь.
Он отдернул полу куртки, она вздрогнула.
-Тихо, бродяга, тихо. Сказка она и есть сказка, не спугни ее неосторожным движением.
Такой игры он никогда не слышал. Что-то дернулось в его душе, да так и замерло перед неукротимой магией музыки.
-Научи меня играть, Стеллс.
-Я новогодний подарок, а не инструктор.
Она отложила гитару, тихонько припала к нему, взяла его ладони в свои.
Он вздрогнул и... Проснулся в объятиях Джона.

Ветер, ветер и снова ветер...

Джон ушел, оставив теплый взгляд на его щеке, растворился в темноте промозглой, дождливой ночи.

Дует в лицо, забирает из души что-то такое мягкое, какие-то остатки тепла, клочки или просто крапинки. Мерзнут руки, костяшки пальцев белеют, потом холод исчезает. Он ничего не чувствовал. Вообще ничего.
Волосы трепетали на сквозняке, вставали дыбом, лезли прядями в глаза; он отработанным движением заправлял их за уши, снова и снова сбрасывал снежинки, похожие на пыль, с длинных ресниц, сверкал шоколадными глазами во мрак. Не смеялся. Плотно сжав светлые губы, прикусил до крови верхнюю...
Выругался сквозь зубы, натянул воротник почти на нос.
Снег хлопьями летел в лицо. Франц огляделся: кругом царила ночь. Какие-то незнакомые дворы, улицы, блеклые фонари, единичные машины...
Он сел на мокрую холодную скамейку и, уставившись в одну точку, ждал, пока взойдет выцветшее солнце...

Ритм, табачный дым и горячий воздух...

Франц остался в дверях, закутавшись в золотую гирлянду, он смотрел в потолок.

Жарко, музыка стучит в ушах, ударами ритмичными выбивает мысли. Джон стоял возле барной стойки и курил. Он ненавидел сигаретный дым при Франце, но здесь... Она пускал пыль в глаза...
Однажды проснувшись, Джон понял, что красив, как бог. В это утро он познакомился с Францем.
Легкая улыбка играла на тонких губах. Вальяжно присев на стул, он наблюдал за людьми, танцем, томными движениями, красивыми глазами...
Он скучал, но уходить не хотелось.
Просто поманил пальцем какую-то глянцевую танцовщицу. Она заманчиво опускала черные накладные ресницы и улыбалась, сверкая белоснежным зубами. Джон вдыхал запах ее духов, каких-то неимоверно сладких.
Жарко... Слишком...
Он не увидел встающего над городом солнца...

Падая вниз...

Ухожу,хлопая дверьми... За что?
Дамневсеравно уже ничего не страшно...
Поэтому не отвечай.
Тшшш... Тихо, ты спугнешь снежных бабочек на моих ресницах... Не двигайся, они такие легкие, боюсь, что улетят... Их привлекает свет в конце тоннеля... Где их замысловатые пируэты видны отчетливее... Едва заметные колебания холодного кристаллического воздуха в тишине утренней, декабрьской...
Аккуратно прикрываю за собой последнюю дверь...
Не говорите бабочкам, что я ушел в ночь ловить звезды...

Франц сидел на подоконнике, обмотав шею золотой мишурой, и сбрасывал пепел вниз, на парапет.
Джон закашлялся и отошел чуть подальше.
-Зачем куришь-то так много?
-Привычка.
-Чего ты хочешь от нового года, Франц?
-Не знаю
-А к чему ты идешь?
-Не вижу.
-Как?
-Волосы поправить надо....
Джон вздохнул и рассмеялся.
-Ты меня напугал, Француаз.
Франц потушил сигарету и, улыбаясь, подошел к Джону. Он смотрел снизу вверх, стоя почти вплотную.
-Прям такой уж я страшный?- он смеялся, сверкая шоколадными глазами...
-Черт, Франц, ты мне нравишься!
Франц громко рассмеялся, уткнувшись в бежевый свитер Джона. Тонкие губы изящно изогнулись. Он обнял друга, который весь пропах сигаретным дымом.
-Эх, пепельница ты моя, почему ты мне кажешься таким маленьким и беззащитным?
-Я таким всем кажусь, и всем это почему-то нравится...
Он подмигнул левым глазом и убежал выключать кипящий чайник.

В колонках играет - Сплин - Феллини
Настроение сейчас - глобализация

Задумчиво смотрю в монитор, изрекда киваю в такт какой-то надоедливой песни... Ты прав, я разучился думать правильно...
-Я дочитал "Преступление и наказание".
-Неужели? Поздравляю.
До крови кусаю обветренную губу...
-И мне определенно нравится Свидригайлов. Он вышел на середину улицу, достал пистолет и снес себе полбашки, зная что больше от жизни ему ждать нечего... Я, наверное так бы не поступил.
Вздрагиваю от собственного мертвого тона...
-Наверное?
-Да, я бы уехал в Америку. И там... В дебрях Амазонии меня бы съел крокодил.
-Ты что?
-Я романтик.
Щелкаю выключателем на чайнике и жду. Потом обжигаюсь горячим, донельзя крепким байховым.

Там высоко, где-то в облаках, летел самолет, и гул был едва слышен в полупустой квартире... Одиночество становилось чуть ли не осязаемым, когда эхом раздавались шаги в тишине...
Он подволакивал правую ногу, и каждое движение причиняло ему боль. Франц сел у окна, крепко держа в руках дымящуюся чашку.
Ему хотелось выть... Или выброситься, так чтобы с самолета видели распластавшееся на асфальте тело...
Франц отхлебнул чай и поморщился.
-Тогда какого черта меня собрали из кусочков?- спросил он сам себя и задумался...
Эльф-одиночка... Он смеялся, наверное... Франц вспомнил толпу, вечер, дождь, ее прозрачные глаза... Теперь ему было все равно...
Звонок в дверь заставил вздрогнуть. Привычным жестом заправив волосы за уши, Франц неаккуратно поднялся и заковылял к двери.
-Джон?- на самом деле, мальчик был искренне рад. С некоторых пор он боялся оставаться один.
-Черт, Француаза, у тебя есть пара минут?
-Ну да, проходи.
Он закрыл за ним дверь. Друг сбросил плащ и остановился в дверях гостиной.
-Чай будешь?
-Нет, спасибо, конечно. Поговорить надо.
Они сидели на полу возле шепчущего музыкального центра. Джон – положив голову на подлокотник дивана, Франц – выпрямив больную ногу, напротив.
-Франц, я никогда не думал, что друзья настолько важны для меня. Прости, я не понимал этого раньше. Я вообще ничего не понимал. Помнишь, я говорил, что нашел себе компанию, девушку, наконец... Они мне безразличны. Я не хотел их обижать, но ты единственный, кто мне дорог по-настоящему. Ты, мой маленький эльф-одиночка.
Франц вскинул голову, шоколадные глаза сверкнули.
-Откуда ты знаешь Бьёрк?
Джон прищурился. Тонкие губы чуть изогнулись.
-О, да я гляжу моя Француаза знакома с этой взбалмошной особой. Посмотри мне в глаза. Не отворачивайся.
Он чуть коснулся его волос, убрал непослушную прядь за ухо.
-Джон, не строй из себя черт знает кого, ответь и все.
-Я сидел в баре и пил. Целенаправленно напивался. Она села рядом и задумчиво смотрела на мой пустеющий стакан, потом заговорила. Долго-долго слушал ее хрипловатый голос. Ей было все равно кому говорить, лишь бы не держать в себе. Она говорила о тебе, о каком-то лете, больше ничего не помню. Я был пьян. Она смотрела мне в глаза. Мне внезапно стало стыдно перед ней, перед тобой, перед целым миром. Она перегнулась через стол. Зло прошептала мне прямо в лицо: «Ты мразь. Я это чувствую». Она, черт возьми была права. Я поднял уставшие глаза. Ее взгляд холоден как лед. Она наклонилась ко мне. Не отрывая взгляда, придвинулась еще ближе. Я отодвинул стакан на край стола. Пытаясь сфокусировать взгляд. Прошептал губами:» а ты красивая». Она едва касалась моих губ сухими светлыми губами. Улыбнулась, встала и ушла.
-Это было в пятницу?
-Да. Ты что...
-Я тогда столкнулся с ней на улице.
-А я вспоминал ее глаза весь день. Франц, она никто, понимаешь. Но только у нее хватило смелости меня мразью назвать.
Франц задумчиво разглядывал друга.
-Ты какой-то удивительно красивый, Джон. Тебе не грех быть мразью.
Джон дернулся, потом нагнулся к Францу. Прошептал.
-Не грех, да только мне от этого не легче.

[164x204]
Я, наверное, слишком устал, чтобы говорить что-то умное или вообще говорить, не прикрывая устало глаза. Щурясь на тусклый свет лампочек, рассуждать о чем-то несуразном, срываясь на крик. Нервно реагировать на любое пренебрежение моими интересами, в любое мгновенье быть готовым нарваться на скандал, изменив принципу... Больно режущий глаза искусственный свет мешает сосредоточиться на чем-то определенном...
Читать через строчку, не улавливая нити повествования... Ждать чего-то от жизни, как всегда однообразной, потерявшей какую-то таинственную летнюю очаровательность... Погружаясь в дождь идти, мокрым насквозь... Наслаждаться дикостью поступков...
За дождь тоже пришлось расплачиваться сполна... Болезнью и отстраненностью от происходящего...
Знаешь, у меня внутри что-то сломанное, кривое, неправильное...

Убей меня или то, что я еще не успел добить самостоятельно...

-Эх, братко, а ты веришь, что когда-нибудь мы станем звездами?- у нее был тот самый восточный говор, который так любят в столице за благозвучность. Ее обсидианово-черные глаза мягко светились изнутри теплом и нежностью, маленькая фигурка выделялась из тьмы зимней ночи, скрюченной тенью на фоне костров лагеря. Треск искр за спиной, шуршание листвы под ногами, пожухлой и сгнившей, напоминали дом...
Снег кружился и падал, мелкими колючими иголками касаясь чуть красноватой от холода кожи. Там, в вышине бесконечно синего, не по-зимнему неба горела Северная звезда.
Яркий свет, такой далекий и холодный, струился вниз, к земле, ронял презрительный взгляд на людей, что копошились вокруг...
-Нет, дитё. Если боги будут милостивы к нам, то мы станем слезами дождя. Если нас постигнет их гнев - летать нам воронами и питаться падалью. А пока, я не хочу уходить в вечность,- он смотрел задумчиво, в его глазах скользила скорбь.
-А я не боюсь, братко. За тебя не боюсь, за отче не боюсь. А за мать боюсь.
-Почему?- он был удивлен, потому что кровавый закат предвещал трудную битву, видно много пролито будет жизней, велико будет страдание молодых вдов... не изменить исход, ибо так предрешено свыше.
-Вонзится стрела в твою грудь сильную - станешь ты росой утренней; поцелует сталь отца нашего – витать ему легким ветерком над полями бескрайними. А вот мать-то выть станет, проклинать богов... И не стать ей звездою вечною, не стать лебедкой белою... А летать ей навеки вороном, вражьим воинам глаза выклевывать.
Ее длинная коса спускалась почти до самой земли, а в глазах читалось отчаяние.
Он внезапно понял, какая взрослая его младшая сестра. Его малютка Ингелен.
Наклонился он к ней, заглянул в очи ясные.
-А что с тобой станет, дитё? Будешь ли ты облачком легоньким или птицей-буревестником?
-А я не уйду, братко. Пока не падет убивец окаянный, пока из уст его окровавленных просьбы о прощении не услышу. Тогда отпущу его душу злобную, отныне зла не помня. Вот тогда и направлюсь в вечность, чтобы гореть звездою яркою, освещать путь доблестным воинам.

Там небо серое, как пыль,
И вихрями клубиться надо мной.
Так тихо шелестит ковыль,
Но ветер не зовет меня домой,
Взывая продолжать скитанья.
И я иду дорогой, долгой, трудной,
Там впереди, наверно, ждут страданья
И череда холодных темных дней.

Там облака, нависшие так низко,
И солнца яркого не видно мне ничуть.
Вдруг острие меча увидится мне близко,
И сил-то прошептать: «Забудь»,-
Не хватит. Закрыв глаза, забуду быль.
Там небо серое, как пыль...

В колонках играет - Kosheen - Catch

А мне, черт возьми, пусто...

Она смотрела на прохожих, но видела лишь уставшие лица... Она смеялась... Смеялась им в лицо... Ее смешила их беспомощность и доверчивость... Они ползли серыми толпами, а она шла навстречу, в ее глазах горели искры...
- Что здесь смешного?
- Я просто ненавижу осень, поэтому решила ее приукрасить.
- Уже зима, вообще-то.
- Черта с два. Такая дрянь бывает только осенью.
Ее короткие, стоящие дыбом волосы покрылись каплями дождя, светлые, прозрачные глаза отражали уличные фонари...
Там мимо ковылял мальчик. Он был похож на маленькую куклу, потому что его каштановые волосы были заправлены за уши...
- Франц?
Он неспешно повернул голову. На его лице тлела улыбка...
-Привет. Ты не глюк, нет?
-Хм... Возможно. Что с тобой случилось? Ты хромаешь?
-Переспал с судьбой... под колесами...
Он стоял на бордюре, поэтому был с ней одинакового роста, смотрел ей в глаза и... тоже смеялся...
-Ты идиот, Франц.
-Романтик.
Он закурил, и огонек горел в вечернем свете оранжевой точкой.
-Я, черт возьми, ведь влюбился. В тебя.
Она вздрогнула. Тяжело посмотрела на него, в ее взгляде вспыхнула и прогорела искра.
-Ты, Франц, извини, но ты мне как сын, что ли... Мне тебя жалко, понимаешь. Оттого что ты такой маленький, такой беззащитный, влюбленный в жизнь... Я не хотела причинить тебе боль, как когда-то причинили мне.
Он равнодушно курил, не отрывая какого-то слишком взрослого взгляда от ее лица.
-А, знаешь, там, где смерть дышала мне в затылок, я думал, что, может быть, еще увижу тебя. Потому что ты такая холодная, одинокая, наполовину безумная и самовлюбленная...
Я не знал даже твоего имени. Мне было не важно, что обо мне думаешь.
-А теперь?
-Теперь я устал и ухожу.
-Бьёрк, меня зовут Бьёрк.
Так прошептала она и растворилась в толпе.
Он же крикнул ей вслед осипшим голосом:
-Если ты будешь ждать, я обещаю вернуться.

Почему-то ушло куда-то что-то такое, нужное, непонятное, но жизненно-важное...

Зачем смотрел мне в глаза? Нельзя...

Там страшно, мрачно, и ты зачем-то просил не грустить, а сам злился за любовь свою чужую непонятную.

 

Только собака может умереть от горя.

Потому что только собака может всю жизнь оставаться верной.

А люди – нет.

Люди

Не

Умеют

Любить

И

Быть

Верными.(с.)

Он смотрел из окна на серые дождевые облака и маленькими глотками отхлебывал чай, слышал самолет, летевший в вышине... Он был один, и от этого ему было страшно...

-Ты веришь в сказки?
-Нет.
-Тогда какого черта ты их пишешь?

Да он, ты знаешь ли, безумен, смеется по поводу и без, грустит, поминутно сходит с ума, скачет от радости и бьется головой об стенку, потом поет тихо песни и танцует на тротуарах...
А почему?

-Я еще не говорил, что ненавижу риторические вопросы?
-Нет, ты только ржал. Эй, прекрати! Ну вот опять...

Он умный? Может быть, только это никому не известно. О нем вообще мало чего известно. Он не скрытный, нет, просто сам о себе ничего сказать толком не может.

-Я тебя не могу понять. Говори проще.
-Ну для этого и до меня должно дойти, что я только что сказал.

Он злой? Вовсе нет... Почему у него тогда такой взгляд? Уставший или мрачный? Привычка людей пугать, из вредности...

-Девушка, вам не говорили, что у вас глаза удивительные?
-Я обычно с плеером хожу.

Он правда такой, каким кажется? Оптимист? Ага, только замерзший и голодный...

-Ты чего улыбаешься все время?
-У меня губа примерзла нижняя.

Он был романтиком, да истощился, он был реалистом, да задолбался, стал чертзнаеткем и успокоился... А кто он? Не видел, не знаком.

В колонках играет - Patrick Wolf - Tristan

Там небо серое, похожее на пыль.
Полубезумный взгляд и едкая ухмылка на лице. Франц держал сигарету двумя пальцами, и пепел сыпался на асфальт, тонул в грязной луже. Джон стоял рядом, изредка поглядывая на собеседника.
- Странный ты какой-то, Франц. Гоняешься за какими-то призраками. После того, как тебя сбили, ты совсем помешался и курить больше стал.
Франц скосился на друга, сверкнул шоколадными глазами и выдохнул дым ему в лицо. Джон закашлялся и нахмурился. Он был старше на пару лет, на голову выше Франца, волосы у него были какие-то бронзовые. Он был странно красив, потому что тонкие губы сочетались с острым длинноватым носом и миндалевидными глазами болотно-зеленого цвета.
- Больше так не делай. Знаешь, я плохо переношу табачный дым.
Франц усмехнулся.
- Я ненадолго тут, потому что я пришел обсудить вот эти тексты, потом я спешу на встречу с менеджером. Обсудим график выступлений.
- Давай, я посмотрю.
Он взял в руки пачку исписанных мелким почерком листов. Стихи, слова, песни...
- Не помнится, чтобы ты раньше проявлял такой интерес к нашей группе.
- Ну так теперь у нас есть шанс пробиться на сцену.
- Скорее потому что моя мать дала мне этот шанс.
- Черт! Франц, ты ж мой друг, в конце концов!
- Я раньше тоже так думал. Потом я перестал думать.
- Ты очень изменился.
- Действительно, теперь я хромой и кривой трудный подросток, а не маленькая Француаза. Наклонись: мне тебя не видно.
- Почему?
- У меня кепка набекрень.
- Черт! Да вовсе ты не кривой. Хороший ты, Франц.
Он нагнулся, взял его за подбородок, улыбнулся и... ушел быстрым шагом прочь.
А Франц тряхнул волосами и захромал к себе пить черный чай. Терпкий и горький.

Мы пишем так много, что у нас не остается время думать. (с.)

 

Барная стойка светилась синеватым светом, уставший бармен развалился на стуле и лениво слушал приглушенную музыку из динамиков.

Скорее было уже утро, и народ потихоньку расходился, оставляя за собой запах дыма и каких-то духов. Бармен то закрывал красные от сигаретного дыма глаза, то вновь распахивал, пытаясь проснуться.

- Плесни-ка мне апельсинового сока,- у нее был определенно не предрассветный голос. Короткая стрижка и серьга в брови. Наглый взгляд и светлые ресницы.

Бармен приоткрыл один глаз и иронично уставился на посетительницу.

- Может покрепче чего?

- Есть кофе?- она смеялась.

- Есть, но мне лень варить,- он нахально подмигнул. В конце концов, ему было скучно.

Она метнула злобный взгляд на бармена и, развернувшись, ушла.

Зубы стучали в такт шагам, шуршали шины редких машин по асфальту, горели огни.

 

На рекламном щите красовался в полный рост темноволосый мальчишка с гитарой, позади него стояли какие-то другие люди, которых она не знала.  «Sky script» кричала красно-лиловая надпись поперек фотографии.

Улыбка показалась на сухих губах.

- Ну вот я тебе и помогла, Француаза.

Так прошептала она ночному Лондону, в ее прозрачных глазах искрилась капелька звездного света.

 

- Если бы ты чаще напрягал мозг, то давно нашел бы выход из сложившейся ситуации.

- Извините, но пока мозги мне нужны больше, чем взрывчатое вещество в черепной коробке.

 

<b>Лучшая песня о любви</b><br/><br/> 2:56 мин, 4.26 Мб.

Он полюбил смотреть на пламя, ловить воздушные потоки, капли дождя, что вечно прогуливался под окнами... Кто он был? Не знаю...

Так тихо, что слышно, как где-то капает вода, свистит ветер, шелестит бумага, и тикают часы... Зачем это было? Не знаю...

Там впереди горит свет, слегка разгоняя полумрак... Где это было? Не знаю...

Осколки, впившиеся в руки, старые раны. Память приходит так не вовремя... Почему это было? Не знаю...

Он глянул волком на пришедшую зиму, сверкнул глазом из-под капюшона, презрительно глянув сверху вниз. Она робко протянула ему тонкую белую руку, но тут же отдернула.
- Иди-ка ты вон отсюда,- госпожа Осень показалась из-за его спины. Ее рыжие волосы были стянуты в пучок, и держалась она откровенно развязно. Слегка обняв Странника за плечи, она насмешливо смотрела на Зиму.
- Ну, как знаешь,- и Зима послушно ушла, расстроенная и подавленная.
И помнит старый лес, как хохотала ей в след злая Осень, а Странник, ворошил прогоревшие угли в костре.
Этот лес вообще помнит многое.
Да и я вот тоже помню...
И страшно становится, когда Странник рассказывает старые истории... Тогда он еще не был ни Странником, ни Изгнанником... Когда это было? Не знаю...

И сколько было этих дней, ночей, бессонных или бессознательных? Проведенных здесь, в тесной каморке под названием жизнь? Что-то осталось позади, а впереди маячила бледная тень наступившей зимы...

Он не чувствовал ничего, кроме дикой боли, не видел ничего, кроме темных пятен, пляшущих перед глазами в ритме сальсы. Или маренги...
Капельницы, провода, яркие лампы, мутные стены и непрозрачные стекла... Ему смотрели в лицо два безразличных глаза, какого-то странного цвета хаки.
Он едва повернул голову, но перекосился и передумал. Ему больно было смотреть на свет.
И говорить ему тоже было больно.
- Хорошо, хоть в себя пришел,- доктор говорил ровным приятным, но немного сухим голосом.
- А как же переломы? Срастутся?
- По крайней мере, из комы выкарабкался, а вот ходить... Не знаю... Там все ноги раздроблены. И сотрясение тяжелое, хорошо, чтобы кровоизлияния не произошло.
Мать заплакала, ее красные от бессонных ночей глаза прикрылись.
Франц слышал все до последнего слова. Его рот был полуоткрыт, и закрыть его не было сил. Если теперь он не сможет ходить... Тогда зачем? Зачем жить такому молодому калеке? Слеза скатилась по щеке вниз, оставив влажную дорожку.
- Эх ты, неужели так нужно гулять по проезжей части?
Доктор с укором смотрел на мальчика.
Франц не отводил взгляда мокрых глаз. И молчал. Он вообще не хотел говорить.
- Знаешь, юноша, а сегодня зима началась.
У Франца опять навернулись слезы на глаза, но плакать было слишком больно.
Он прошептал в ответ тихонько, едва шевеля губами:
- Мам, я хочу жить. Доктор, помогите мне жить дальше.
Там за окном шел дождь и радуга раскроила хмурое небо...