Мадлен снова догнала его у порога здания, когда он уже собирался отправиться домой после занятий.
- Эй, танцор, поехали с нами?
Джон улыбнулся, мельком взглянув на затянутое тучами вечернее небо.
- Заметано, подружка.
Он сел на переднее сиденье рядом с девушкой, но краем глаза заметил сидящего на заднем сиденье пассажира, темным тонким силуэтом выделявшемся на мягкой обивке.
Парень кивнул в его сторону.
- Это кто?
Джон перегнулся через сиденье, в лицо опять пахнуло терпким знакомым одеколоном и белозубо улыбнулось.
- О, это ты...- по-французски протянуло сзади.- Мадлен, я не знал, что и ты с ним тусуешься.
Джон закатил глаза. Мадлен лишь усмехнулась.
- Не обращай внимания, он всегда такой.
- Я уже имел честь заметить,- засмеялся шатен.
И что его больше всего раздражало в этом так называемом парне? Голос? Манера одеваться? Косая челка? Сиреневатые крашеные волосы?
Да все, абсолютно все...

В клубе было прохладно, гремела музыка, и освещение било по глазам. Троица прошла к барной стойке. Точнее прошел Джон, прошла Мадлен, но продефилировал мистер Томно-Нагло. Так про себя окрестил Джон приторного знакомца Анри.
Абсолютно также томно-нагло этот знакомец закинул ногу на ногу и сел в пол-оборота.
- Знакомься, это мой коллега Ян, - Мадлен изящно положила руку на плечо Яна.
- Вообще-то меня зовут Жане,- он откинул голову назад в картинном жесте.- Но мне больше нравится имя Ян. Тебя, как я помню, звали Джон.
С этими словами француз так же не спеша отвернулся к бармену.
Джон пил минералку. Его опять тянуло танцевать, как всегда при громкой музыке.
Он поднялся и растворился в толпе, оставив девушку наедине с этим гламурным придурком.
Такт за тактом, в четком ритме... Так пролетели мгновения, минуты...
Потом ему кто-то начал усиленно кричать в ухо. Джон перекосился и с удивлением уставился на представшего во всей красе Яна. «Хм... У этого парня определенно есть стиль», - подумалось Джону, когда он разглядывал безупречную татуировку на плече и серебряную серьгу.
- Ты танцор?
- Ну да, а что?
- Потанцуем?
- Эээ... Не знаю. Анри мне говорил, что ты приятный в общении,- Джону вдруг стало смешно.
Даже в полумраке стало видно, как француз закатил глаза под самый потолок.
- Ах, Анри, да кто такой этот Анри? О, это просто замечательный человек. Он совершенно наивен и способен простить все, забыть, пожалеть, дать денег, устроить, любить, в конце концов. О да, он умеет любить. Ценит каждое мгновение, ловит каждый вздох. Не скрою, что мне это приятно. Захватывает, прямо трогает. Жаль я не такой... Хотя... Так мы потанцуем?
- Так уж и быть.
Джон разглядел только глянцевитую улыбку и темный блеск глаз.

Джон немного спешил, потому что скоро хотел еще успеть забежать в музыкальный магазин перед занятием, так что он почти бегом взбежал по ступенькам и беспардонно вломился в кабинет Анри без стука.
На секунду он опешил, потом аккуратно притворил дверь.
На столе у Анри вальяжно сидел томный Ян и полузакрытыми глазами смотрел в окно, блондин в это время заплетал косички из его длинной сиреневатой зачесанной набок челки. При этом никто не обратил внимания на отворившуюся дверь...
Только когда она хлопнула, закрываясь, Ян сполз со стола и плавно перетек к дверной ручке. За спиной у Джона протянуло:
- Что-то срочное?
Шатен передернуло от такого приторно-сладкого голоса. Он резко развернулся. И столкнулся с слегка раскосыми миндалевидными глазами неопределенно темного цвета. В лицо пахнуло терпким одеколоном и запахом лака для волос...
- Нет, не думаю.
С ехидной улыбочкой Джон сбежал вниз по лестнице.
Анри вскочил с кресла и, оттолкнув парня от двери, бросился следом за шатеном.
Он догнал его внизу у самого выхода, где с шумом сходились и расходились стеклянные двери.
- Джон, что ты хотел?
- Точно не твоего дружка. Я уже сам решил, так что все окей.
- Не смотри на меня так, черт тебя дери!
- Не говори только, что я тебя смущаю.
- О нет! Ты меня не смущаешь. Ты меня возмущаешь...

Ему снился странный сон, потому что, прикорнув прямо у батареи, рядом с окном, он не в состоянии был уползти к себе. От неприятной, какой-то вязкой жары лоб покрылся испариной, и по щеке скользила тоненькой дорожкой слеза. Вниз по щеке.
Анри давно уже ушел, и слышалось лишь тихое посапывание Джона...

Ни звука вокруг. Пахнет мятой, такой ядовито-приторной эссенцией. Жарко. Ни ветерка, ни прохлады. Тяжелая, удушливая, обволакивающая жара разливается...
Франц стоит совсем рядом и как всегда дымит прямо в лицо. От него пахнет все той же мятой. От каштановых волос поднимается тепло, дым струйкой сочится сквозь паленый воздух...
Щекочет нос, и голос как будто наждачкой.
- Ты зачем ушел? Тут так жарко.
- Это мятное масло, Джон. Оно кожу жжет и как лед прикасается. Мне холодно, Джон.
- Дым едкий. Мне душно, Франц. Зачем ты все-таки ушел?
- Я случайно умер, брат. Просто больно стало. Вот так раз и выдернуло. А сигареты остались.

Он резко вдохнул и проснулся от горячего прикосновения горячей батареи.

- Выпрямите спину, да, так, молодцы, теперь нагибаемся. Прогибаемся глубже, выдох, нога прямая левая, теперь плавно выпрямляемся, расправляем плечи и садимся на шпагат, ниже, молодцы, Лиз, нога прямая. Переходим на правую ногу, касаемся лбом колена, да, правильно, теперь пируэт, взмах руками и можете идти. Всем спасибо.
Джон отер пот со лба и улыбнулся девушками, потом развернулся и пошел по направлению к душевой.
В лицо дул колючий ветер, и тонкая куртка скорее совсем не грела, а наоборот.
Джон поежился, тряхнул медными волосами и пошел дальше, не обращая внимания на холод.
С визгом притормозила машина, опустилось стекло, из проема на него смотрела пара подкрашенных карих глаз.
- Садись, танцор, покатаемся.
Джон пожал плечами и сел в машину. Девушку звали Мадлен и она была на пару лет старше, работала моделью и отдыхала у него на уроках...
- Ну что, красавчик, куда путь держим?
- Я не очень по-французски говорю,- он виновато улыбнулся.
Она повторила вопрос на английском, нисколько не обратив внимания на странный факт...
- Не знаю. Ночь еще целая впереди.
- Тут неподалеку одно местечко есть. Я там часто бываю.
Ночной клуб считался закрытым и пускали туда только избранных, но она провела Джона без проблем, потом села у барной стойки, достала тонкую сигарету и затянулась, юноша поморщился.
- Почему ты куришь? Неужели это так приятно?
- Ах да, ты же спортсмен, танцуешь... – она закатила глаза и рассмеялась.
Джон отметил, что она симпатичная и привлекает внимание окружающих непринужденной манерой, он небрежно облокотился на столешницу и посмотрел ей в глаза, улыбаясь.
- Танцую. Пляшу и подплясываю.
- Мне нравится, когда ты сверкаешь глазами, Джон. Эффектно.
- Я знаю, точно так же как ты знаешь, что сногсшибательно выглядишь.
- Не спорю. И пользуюсь этим. Потанцуем?
В ритме, ловя каждую ноту телом, говоря жестами доносить до их незрячих глаз красоту – большое искусство. Однажды повернув голову, Джон заметил того самого черноволосого Яна целующимся с ярко-рыжей длинноногой красоткой, потом вгляделся в лицо томно-опоенной Мадлен...
- Ты когда танцуешь, всегда смотришь сквозь партнера?
- Только по праздникам. Не знаешь, который час?
Она глянула на аккуратные золотые часики.
- Час десять.
- С тобой время летит незаметно, мне пора бежать.
- А я, пожалуй, останусь, танцор.
Он тряхнул головой и убежал, улыбнувшись.

***
Анри походил на призрака. Светлые волосы, бледное лицо, темные провалы глаз, и свет не горел...
- Ты где так долго?
- В ночном Париже.
- Развлекаешься?
- Брожу по темным улицам в одиночку.
- Холодно.
- Знаю.
- Ты домой пешком шел? Дрожишь как осиновый лист.
- Да, мне понравилось. Луна светит.
- Опасно это, Джон.
- Нда?
- Не боишься?
- Нет, Анри, страха нет. Ничего нет. Потому что холодно.
Он потом молча скинул куртку и они, сидя у окна, смотрели на небо...

Утро медленно и плавно заползло под одеяло и холодными пальцами провело вдоль позвоночника...
Джон вновь проснулся, отбросил прядь со лба, оделся и пошел в душевую.

Непривычно было видеть Анри в трикотажной футболке черного цвета и джинсах, потому что так он выглядел только на пару лет старше шатена. Он сидел напротив за столом и методично ковырялся в чайной ложкой в маленькой кофейной чашке, а Джон отводил глаза или смотрел в окно, прихлебывая дымящийся чай. Наконец блондин не выдержал и заговорил.
- Не вовремя ты вчера пришел...
- Я могу вообще не приходить,- огрызнулся парень.- Если тебе неудобно жить со мной в одной квартире, я сегодня же уйду.
Анри виновато улыбнулся.
- Извини, я виноват, все нормально. Не злись, я просто тоже человек со всеми слабостями.
Джон скептически усмехнулся.
- Слушайте, Анри, я понимаю, что ваша жизнь и отношения не мое дело, поэтому я в них не лезу и лезть не буду, но и вы, пожалуйста, меня в этом вопросе не касайтесь.
- Это ты о Яне? Он не хотел тебя обидеть, просто ты пришел так ночью...
- Он вообще кто? Твой парень? Друг? Сосед, как он выразился, по кровати?
Анри серьезно глянул ему в глаза, синий взгляд ожег холодом.
- Сам же только что сказал, что это не твое дело.
Мужчина залпом выпил кофе.
- А вообще он неплохой парень, знаешь, очень приятный в общении.
- Мда, меня ты тоже считаешь приятным в общении?
- Я тебя не считаю, ты и так один и мне достаточно.
Джон закатил глаза в ответ на внезапную улыбку Анри, потом поднялся с места.
- Ладно, я пошел, нужно еще успеть подготовить материал к сегодняшнему занятию.
Шатен посмотрел в зеркало, очаровательно улыбнулся стеклянному красавцу в рамочке и вышел.

Иногда кажется, будто время останавливается, а иногда – будто этот фрагмент картины ты уже много раз видел, но не обратил никакого внимания, а сейчас с неба падают звезды, и ты просто смотришь задумчиво и молчишь, боясь нарушить момент едким словом...

Так проходят мгновения... И ты забываешь, что минуту назад был полон идей и надежд, планов, безумных затей, а теперь... Ты забыл речь, которую готовил заранее, забыл движения, забыл ритм, сбился с такта и просто любуешься огненным шлейфом...

- Черт, я забыл, что хотел сказать...
- Можно подумать ты свой бред не на ходу придумываешь.

Снег летит в лицо, щекочет нос, солнце играет в прятки, а ты все так же стоишь недвижимо с застывшим на лице восхищением.

Иногда вечерами светит луна, а по утрам остается дожидаться, пока ты не помашешь ей красной от холода ладонью, пока не улыбнешься и по привычке не сощуришь глаза в приветствии...
Небо похоже на океан и теплое. Может ли оно быть теплым? Ты прекрасно знаешь, что ответить, хотя и промолчишь, многозначительно взглянув на собеседника.

И вот звезда срывается и летит в бездну, сжигая старые причуды в первозданном огне, и ты так же многозначительно взглянешь ей в след и опять промолчишь...


Tears from the moon

4:17 мин, 9.83 Мб.

Такси с визгом затормозило у высотки, и, открыв дверцу, Джон вылез в ночь...
Почти рефлекторно он вскинул голову, но окна слепыми глазницами безразлично смотрели в небо, тогда он расплатился и беззвучно пошел к подъезду.
Лифт освещался тусклым мигающим от перебоев энергии светом, и кнопки панели горели изнутри ярко-красным. Аккуратно отворив дверь юноша вошел внутрь, повесил куртку и так же беззвучно прошел в гостиную, стараясь не разбудить хозяина квартиры, но он тут же замер в дверях...
Полуразвалившись в кожаном кресле, сидел какой-то парень и курил тонкую сигарету, выпуская колечки дыма под потолок и изредка картинно смахивая прядь длинных черных волос со лба. Он лениво повернул голову, скривился и промурлыкал:
- А это что еще?
Приятный голос Анри зазвучал из темноты где-то у окна.
- Это Джон, мой сосед.
- Сосед?- парень медленно растянул губы в ухмылке.- Знаем мы твоих соседей. Особенно по кровати.
Облачко дыма тонкой струйкой поползло к потолку. Джон стоял в дверях неподвижно и смотрел то на незнакомца, то на темный силуэт блондина.
- Доброй ночи, знакомцы и незнакомцы.
Он прошел в глубь квартиры в комнату с бежевыми обоями. Ему было все равно, чем занимается его начальник. И с кем занимается.
Черноволосый перекинул ногу, расправил плечи, потушил сигарету, потом вальяжно провел рукой по тщательно уложенным волосам.
- Я не думал, что твоя квартира станет общежитием, а?
Джон поймал себя на мысли, что нагло подслушивает, тряхнул головой, но еще сильнее вслушался в мелодичное бормотание гостя.
- Согласись, что ты вообще редко думаешь, Ян,- через стенку юноша чувствовал, как блондин улыбается.
Парень рассмеялся.
- Ммм... Ты, оказывается, внимательный.
- Только не говори, что не думал, что я...
- Хм... Я и не хотел... Пожалуй, я пойду, чтобы не смущать твоего... кхгм... соседа.
Он легко поднялся, и пошел к выходу мимо вазонов с алыми розами - темноте все равно они все казались серыми - Анри последовал за ним.
Что происходило дальше, Джон уже не слышал, только хлопнула дверь и съехались створки лифта, мягкие шаги блондина где-то рядом, потом ночная тишина...

Весь последующий день прошел в беготне, бумагах, мелких ссорах, перебранках, растворимом кофе, подбором музыки, помещения, коротких мыслях о провальности своего предприятия и полнейшей бездарности как танцора.

- В чем должно заключаться мое преподавание? Элементы или комбинации? Классические или современные?
Анри задумался и глянул в завешенное жалюзями офисное окно.
- Снег не стаял.
- Эээ... Я вообще-то не об этом говорил...
- Да? Ой, я, наверное, прослушал...

Так и вышло. Потому что Анри прослушал все остальные вопросы, включая вопросы о его здоровье и психической адекватности...

- С вами все в порядке?
- А? Я не успел разобрать эти бумаги вчера...
- Анри, что случилось?
- Вам кажется? А что, что-то случилось? Расскажите, а то я пропустил утренние новости...

В конце концов, Джон встал и ушел на первое занятие танцев, когда он был в роли учителя, а не ученика, но...
Оказался самым младшим в группе.
Вопреки нервозности и раздражению, он спокойно провел разминку, начал отрабатывать элементарные сочетания движений, совершенно нормально исправлял ошибки, отдохнул на растяжке и попрощался с девушками, пришедшими на занятие...
Уже стемнело и небо отливало морской волной, а машины проносились мимо, не останавливаясь ни на секунду...
Снег летел с неба и хлопьями прилипал к ресницам, припорошил медные волосы и поспешил дальше, к земле, где его уже ждали лужи в свои горячие объятия... Он махнул рукой, поймав машину, откинулся на сиденье и задремал. Таксист закатил глаза.
- Эй, господин, куда ехать-то?
Джон провел рукой по глазам и рассмеялся.
- Эх, дружище, если бы я знал!
- А если серьезно?
- Я только так помню, визуально.
Он опять рассмеялся, а таксист только проворчал себе под нос что-то невразумительное...

Если стоишь под луной, на тебя глядит черное небо, падает снег, холодно жжет щеки ветер, тогда ты думаешь, чего тебе стоит вот так стоять и смотреть на звезды холодные и далекие.
Джон еще раз взглянул на месяц и поморщился, он стоял под фонарем и снег кружился медленно и падал на распахнутые ресницы...
Он курил, задумчиво сбрасывая пепел под ноги зиме. В вышине горел свет, таким далеким светлячком выделяясь в ночи: блондину тоже не спалось этой ночью...

А что будет завтра? Что будет потом, когда взойдет ледяной солнце и прозрачными лучами обнимет землю?

Может он останется прежним, но что-то безвозвратно уйдет в даль к звездам. Проходят год за годом, и что-то меняется. Луна уже по другому смотрит на тебя и только ехидно улыбается в ответ на вопросительный взгляд... Он думал о чем-то своем, и мысли стройной чередой выстраивались, прохаживались по утоптанной бессонницей дорожке...
«А этот мир, знаешь, маленький, только кажется неохватным, а так... Глянешь - а вот и мы все как на ладони... И если тебе кажется, что ты идешь вперед, опережая других, то твое боковое зеркало просто кто-то снес на эстакаде... Снег вот падает, ты радуешься, а через минуту плачешь и вопишь о мировой несправедливости, а все потому что... А действительно почему? Ты уничтожаешь взглядом то, что не в твоих интересах и истеришь, когда тебя подводит это умение... Кривишься при виде неприятных тебе личностей и просто подонков, от которых у тебя сносит крышу, а потом кусаешь локти от комплекса неполноценности... Так ты проводишь досуг. Интересно, да...
А небо смотрит на тебя, высокомерно синими глазами ночи и смеется про себя, а этот мир, он, знаешь, необхватный, если все-таки смотреть на него в увеличительное стекло...
Люди идут мимо тебя, потому что они не видят, они вообще многое не видят, а тебе хочется крикнуть им вслед: «Вот он я, оглянитесь!» Они не слышат твои мысли, прости...
Ты вот на тротуарах танцуешь пляски Святого Витта для самоутверждения, а в итоге оказываешься балетмейстером-самоучкой, и не шибко радуешься этому... И если смотреть на небо влюбленным взглядом (ты, кстати, знаешь, что такое влюбленный взгляд?), тогда видно, что оно неповторимо прекрасно и этот снег белыми мотыльками кружится вокруг твоей рыжей шевелюры и запутывается в кудряшках... Ты вот стремишься к чему-то большему, чем жизнь и тебя несет по течению вперед, по крайней мере ты так думаешь, а может, вовсе и не по правильному пути, а? И ты никогда не задумываешься над чем-то серьезным больше минуты, потому что с детства привык мгновенно захлопывать неприятные для тебя темы, и теперь со скрипом закрываешь очередную, наболевшую, а она не поддается так просто... Тогда ты бежишь наперегонки с автобусами, набитыми до такой степени, что тебе чисто физически не удается туда влезть даже с третьей попытки... Поскальзываешься на льду, ругаешься, потом бросаешь опять беглый взгляд на небо и понимаешь: оно вечно. Да, черт возьми, это небо вечно! Представляешь? Ты так долго шел к разгадке, а решение вдруг оказалось простым... Вечность – это всегда так просто... Поэтому нам ее никогда не понять...»
Джон тряхнул головой, отгоняя странные бессонные мысли.

Блондин не смотрел прямо ему в глаза, его синие глаза горели изнутри каким-то пустым страшным немного пламенем.
- Я не знаю, Джон. Когда моя сестра умерла, я был мальчишкой. В детстве мы часто играли вместе, ходили гулять, а потом... Она решила стать взрослой. И умерла от передозировки,- он подошел ближе. – Слушай, Джон, это больно, сначала очень, и страшно оставаться одному, каждый раз при взгляде на небо ты спрашиваешь: «Как там тебе, друг? Не холодно?». У тебя щиплет глаза и сжимается все внутри. Вчера ты говорил ему, как было бы здорово пойти в тот парк, а сейчас его нет. Навсегда. Он не ушел в кино с мамой, не гуляет с собакой, а навсегда исчез и никогда уже не вернется, не прозвучит его веселый смех, не тряхнет он темными волосами, не улыбнется тебе и не скажет: «Привет, как дела?». А потом... Потом уже ничего... Помнишь, что мобильный недоступен, что телефон молчит, но уже не страшно, хочется жить дальше. Вот так я думаю.
Джон отвел взгляд: он не мог видеть провал синей бездны перед собой.
- Думаете? А вот мне кажется, что прекрасно знаете. Ну ладно, у вас есть кофе?
- Ну, это я точно прекрасно знаю, - он лучезарно улыбнулся и повел гостя на кухню.
Они сидели друг напротив друга, и каждый гадал, что творится на душе у собеседника.
- Мучаешься? – Анри спокойно смотрел на звезды за окном, на серп луны, который заглядывал в комнату. – Не надо. Все проходит. Иногда случается так, что некоторые люди делают тебе больно, а ты не можешь им этого простить и начинаешь мстить... Это лишнее. Люди слабы, поэтому не стоит становиться еще слабее. Ни к чему хорошему это не приводит.
- Да? А к чему приводит это ваше спокойствие? А? Вы замкнулись ото всех, спрятались в своей скорлупе, как в крепости. Вам легче?
- Нет. Мне проще сделать вид, что это меня не касается. Улыбнуться и снова идти дальше по жизни.
- И вы действительно такой правильный?
Анри закатал рукава джемпера – на оба запястья опоясывали рубцы. Джон дернулся – Анри улыбнулся. Горько.
- Не всегда.
С этими словами он поднялся и вышел из кухни, оставив Джона допивать кофе в одиночку...

Утро подкралось сзади и обняло его холодными руками, задушило голую шею ледяными объятиям или же просто заставило проснуться в незнакомой квартире, незнакомом городе, у незнакомого человека... Джон криво улыбнулся сквозь сон, потом нехотя приоткрыл один зеленый глаз и снова улыбнулся, потому что солнечный луч щекотал ему нос. Как давно он не спал? Этого он уже не в состоянии был вспомнить. Все эти дни безумной беготни по притонам, остановкам, отели или лавочки в парке... Он сознательно убивал себя. Он физически не мог уснуть: накатывали мысли одинаковые и совершенно справедливые и заставляли думать, пока не наступал рассвет, не открывал глаза на новый день, не заставлял бежать дальше...
Тишина мертвая, тикают часы где-то над ухом, будто утекает время, приходит конец всему... Так было в тот день, в ту ночь и еще долгое время после... С рассвета до заката тикают часы в голове и не останавливаются, чтобы сменить батарейки на новые...
Джон нахмурился, тряхнул головой, кудряшка упала ему на нос – он сдул ее на глаз и успокоился.
Тихо встав с кровати, он натянул джинсы, набросил рубашку. Накануне вечером он ужасно долго любовался ванной в квартире Анри: она была больше, чем зал в его лондонской квартире. В комнате, которую Анри уступил Джону, обои были кофейного цвета, несмотря на черно- белую гамму всех остальных комнат, и окно практически во всю стену. Никаких картин, вазонов с розами.
Джон, прикрыв за собой дверь, окунулся в новое утро и застыл на пороге от неожиданности, когда ключ в замке повернулся и вошел хозяин квартиры.
- Добрый день, Джон. Я не думал, что вы не спали на протяжении пары недель,- он повесил пальто на вешалку и убрал в шкаф, сбросил остроносые туфли и ушел.
А Джон долго не мог понять, как такая огромная квартира помещается в стандартном доме.
***
Он рисовал на запотевшем стекле узоры и смотрел сквозь собеседника.
- У меня модельное агентство здесь, в Париже. Раньше был моделью, совсем недавно... Долгая история в общем, но неважно, сегодня поедем документы оформим. Я все устрою. Джон, вы меня вообще слышите?
Юноша вздрогнул и непонимающе уставился на Анри. Он не мог понять, почему вчера вечером ему казалось, что мужчине около сорока, а теперь едва больше двадцати...
- Знаете, Анри, лучше не носите классические костюмы, так вам немного лучше, - только и ответил Джон. Мужчина закатил глаза.
***
Он писал уже на протяжении нескольких часов, после того как они вернулись. Писал письма в никуда, писал, чтобы сжечь их в камине, чтобы не забыть тех слов, которые нужно было сказать или оставить при себе. Скрипнула дверь – он вздрогнул, на пороге стоял Джон, в электрическом свете его волосы отливали огненным...
- Не спится?- блондин приподнял левую бровь.
- Анри, вы считаете себя взрослым, а как ведут себя взрослые, когда у них умирают друзья?

Пустую жизнь роняя тихо в бездну,
Ты говорил, что музыка – слова,
С уст оброненные едва ли не случайно.
Им ценность придала молва,
Разнесшая по миру их звучанье.

Ты называл симфонией стихи,
Новеллу – увертюрой и концертом - прозу...
Я обдирал увядшую мимозу,
От скуки сыпал на пол лепестки.

Я не поэт, мне это незнакомо,
Что значит в жертву приносить
Творенье музе черноокой
И в миг агонии просить
Лишь вдохновенья у жестокой.

Ступеньки, снова ступеньки серой каменной лестницы: я спускался вниз, к поездам. Метро... Я медленно варьировал среди разношерстной толпы, и мне было безумно интересно разглядывать разные лица, оценивать стиль. Поезд с грохотом затормозил у платформы - я шел... К дальнему концу залы. Навстречу мне направлялся красивый мужчина в светлом модного покроя костюме, у него волосы почти до плеч и светлые, пряди выбелены полностью - говорил по телефону... Я смотрел ему в большие глаза, не отрывая любопытного взгляда, пока он не пролетел мимо...
Я шел дальше. На мое плечо опустился холодный взгляд, и я вздрогнул... И почувствовал, как этот красавец стоит в миллиметре от меня, не спуская глаз... Резко развернулся – он моментально схватил меня за руку и потащил к путям...
Я закричал, пытаясь дозваться до всех людей вокруг, но они лишь равнодушно смотрели на нас... Он очень силен, этот блондин, – я вырывался безрезультатно...
Все ближе и ближе черный провал, неяркий отблеск от металла, тоннель... Мне показалось, что приближается поезд... Я задрожал и... Мне не было так безумно страшно, только возмущение от подобной кощунственной наглости... Сбросить меня под поезд... Тук-тук колеса стучат... Я кричал и бился... Ближе, снова ближе провал... Я завопил слишком громко и сорвал голос, а он зажал мне ладонью рот...
И я впился острыми зубами в крупную ладонь... Мужчины выдернул руку, с злобой на лице – капала кровь...
Не теряя мгновений, я рванулся вперед и толпа поглотила меня с головой...
Поезд грохотал мне вслед...
Потом я проснулся...

Джон устало воззрился на официантку и хмуро заявил:
- Девушка, а нельзя ли поаккуратнее? Вы меня даже напугали.
Анри укоризненно глянул на парня, а официантка что-то защебетала на французском, хотя Джон был уверен, что она поняла претензию, несмотря на непонимающее выражение лица.
- Она говорит, что можно, но ты спал, и она решила тебя импровизированно разбудить.
Официантка улыбнулась Анри и убежала, цокая каблучками по паркетному полу.
- Мда, а у вас в Париже все такие заботливые?
Он залпом выпил виски и теперь его больше волновал вопрос с работой.
- Нет, наверное, только ночная смена официантов,- он тряхнул волосами.- Что-то ускользнуло в разговоре... Ах да, так вы согласны на предложение?
- У меня нет ни денег, ни работы, так что - да. Только недвижимости в Париже мне по наследству не досталось и жить мне только на вокзале или в аэропорту... Хотя... Может эта официантка найдет мне комнату, а не будет будить вечно бряцаньем стаканов.
- Могу предложить мою квартиру на время.
- А вы?
- Ну... Я тоже должен входить в комплектацию квартиры?- блондин приподнял бровь и усмехнулся.
Джон закатил глаза и стукнулся головой о стол... Его больная голова не выдерживала этих глупых шуток и намерений.
- Я освобожу вам комнату, молодой человек. Ваше решение?
- Хорошо. Я действительно странен, потому что только ненормальный мог согласиться.
- Тогда поехали, а то уже скоро солнце взойдет.
У него был серебристый автомобиль, но Джон абсолютно не разбирался в марках. Его передернуло: Франц увлекался машинами, затрачивая часы на изучение каждой новой модели.
Лифт бесконечно долго полз вверх, и Джону казалось, что он никогда не остановится, как и пульсирующая головная боль.
- На крыше живете? Гнездо французского орла?
- Почти. Но я думаю, скорее кукушки.
Он грустно улыбнулся, и шатен понял, что связался с очередным ненормальным типом.
Двери разъехались, открыв проход в большой холл с выбеленными стенами и алыми розами в вазонах.
- Вы дизайнер? Неплохой интерьер.
Мужчина усмехнулся, указав рукой на огромный портрет Бьёрк во всю стену коридора.
- Она сказала бы, что и так знает. Но, по секрету сказать, для этого портрета позировал я.
С этими словами он исчез где-то в комнатах, а Джон заворожено изучал тщательно прописанные черты Зимней королевы. «Хм... А ведь тот, кто дал ей это имя был чертовски наблюдателен»,- впервые за этот вечер он задумался над этим странным прозвищем

Анри глянул из-под темно-русых бровей - сверкнули синие глаза.
- Хорошо, Джон. Я отвечу, потому что ваше право знать, что такое эта Бьёрк. Хотя... Этого никто не знает, даже она сама, потому что запуталась в беготне, философиях различных, самолюбовании. Она безобидная на самом деле, только кажется Зимней королевой. По-моему только один человек остерегался ей доверять полностью, но не будем об этом. Я смотрелся в ее лицо, словно в зеркало, но никогда не знал, откуда она возникла и моя жизнь намертво переплелась с ее поисками приключений. Да-да, она не живет, а ищет вечно острых ощущений. Спасая или губя жизни. Я ведь был влюблен в нее, пока она не сбежала куда-то оставив на прощание ноющую боль где-то в душе. Потом моя мать умерла, были проблемы серьезные, но это все неважно, не правда ли? И вот она снова ворвалась ко мне, в этот раз она уже спасала меня от реальности. Позже я не раз вспоминал, сколько сил она потратила на то, чтобы вернуть меня к жизни. И вот видишь, живу, стараюсь радоваться каждому мгновению.
Джон скривился от подобных заявлений.
- Радуетесь? А вот мне невесело. Так почему она ушла?
- Ей было скучно после теплых вечеров за чашкой кофе перед прозрачными окнами ресторана, они выходили на освещенные улицы и отражали свечи на столах... Я сказал, что понял, как важно жить... Она рассмеялась, зло сверкнув глазами. Мне внезапно стало обидно, потому что прозрачные глаза смеялись надо мной.
«- Важно? Именно для этого ты резал вены? Оригинальный способ поиска смысла жизни.
- Ты тоже хотела выброситься из окна, не помнишь? Я не искал смысла, потому что он был для меня не важен.
- Считаешь себя королем, да? Оглянись – я королева. Ты похож на идиота, потому что делаешь глупый вид и веришь, что так действительно правильно. Ха! Правильно! Да кто придумал это слово? Такие же недоумки вроде тебя, потому что стыдно было назвать свои доводы полным бредом. Новое слово оказалось так кстати. Я не бросалась из окна, лишь хотела доказать, что не боюсь ничего кроме безумия. Странно? Да я же верх сумасшествия... Кто знает... Может мой психолог и знает, однако. Только молчит и улыбается загадочно. Ты обвиняешь меня во лжи? Не говоришь, но думаешь. А что есть ложь? Правда-то у всех разная. Ты веришь одному, они другому. Их больше – вот твоя правда и зовется ложью. Закон Дарвина: выживает сильнейший. А умный его нарушает и гибнет от засилия глупцов.
- Ты говоришь, что все вокруг глупцы? А ты? Гений?
- Гениев нет. Есть разные глупцы. Вот я, например, художник». Сказав это, она встала резко, тряхнула волосами белыми и ушла, оставив кофе дымиться на столе. А я с тех пор не пью кофе.
Джон глядел на чашку, ложечкой размешивая коричневую гущу.
- У нее волосы короткие.
Только что и сказал он в ответ. Прямо перед его длинным носом о стол бряцнул стакан виски.

Он вновь и вновь вглядывался в знакомые и в то же время совершенно чужие черты.
Ему было около тридцати, может меньше, но на его лоб падала серебристая, одинокая среди золотых, прядка. Светлые волосы средней длины – она поднимала их сзади дыбом – аккуратно уложены, синие глаза смотрят тепло – прозрачные ледяные ее всегда замораживают, приковывают... Гость обладал приятной внешностью, нет, он был удивительно красив. Особенно синие глаза. Джон тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и непонимающе взглянул на посетителя.
-Простите? Я не говорю по-французски.
Он улыбнулся, сверкнув зубами, откинул прядь со лба и продолжил уже на английском.
-И как вы, молодой человек, оказались в Париже, не понимая языка?
Джон вспомнил пару уроков французского с мадам Руж... И мечтательная улыбка расползлась по его чуть сонному лицу. Конечно, он мог сказать пару фраз, но... В большинстве случаев частные уроки с молодой француженкой заканчивались далеко не изучением лексики... Франц тогда еще ужасно подтрунивал над ним... Джон тут же вновь стал хмурым и бездумно уставился на гостя.
-Вы сказали в Париже? – он даже и понятия не имел, где проводил эти одинаково бессонные ночи.- Не думал, что так далеко занесет судьба, да и вообще никогда на будущее загадываю.
Он улыбался опять, как-то немного по-детски, и его дорогой светлый костюм странно смотрелся на фоне этой бесшабашной улыбки.
-Странно вы улыбаетесь,- Джон смотрел на незнакомца поверх собранных домиком пальцев и уткнувшись в них носом.
-А что в этой жизни не странно? Вот вы, молодой человек, разве не странный? Прекрасно танцуете, в Париже в дорогом ресторане пьете вечером крепкий кофе, а сами не знаете, что здесь делаете и зачем. Мое имя Анри и я хотел предложить вам преподавать танцы в балетной школе при моем агентстве.
-Балетной? Я не танцую балет, простите. Можно вас спросить один вопрос.
-Отделение спортивных танцев. Я слушаю.
Джон на мгновение задумался. Перед его глазами вновь возникли широко распахнутые шоколадные. Только бы не возвращаться, не пропадать среди сумасшествия, не оставаться одному снова и снова...
Он небрежным жестом подозвал официантку.
-Можно виски с содовой,- он обратился к Анри.- На данный момент я согласен, но вы не знакомы с девушкой по имени Бьёрк?
Мужчины опять улыбнулся.
-Эта колючка уколола и вас, молодой...
-Мое имя Джон и меня нереально бесит, когда вы называется меня молодым человеком.
Потому что вы так растягиваете слова, что хочется броситься к вам на шею и целовать, целовать, целовать...
Этого Джон уже не сказал.

Уходя - уходи... Или просто исчезай, растворяясь среди дождевого марева.
Удивительно безразлично скользил ее бесцветный взгляд по потолку, напрасно ища там солнечные зайчики. Этот блуждающий немого страшный безжизненный взгляд наткнулся на лампу дневного света, ожегся и пропал. Она устало прикрыла глаза. Среди череды пролетевших дней незаметно исчезла ее непринужденность, скованные нервные движения и чуть вздернутый острый нос, синяки под глазами... Бессонные ночи и краской измазанные пальцы, мольберт и листы, листы, листы... Обрывки, клочки бумаги, и неразборчивые записи на каждом из них...
-Что произошло?
-Мне страшно...
-Из-за чего?
-Мне страшно скучно.

***
Ступенька за ступенькой вниз. Вниз и прочь.
Свет сменялся темнотой, музыка – тишиной, люди – одиночеством.
Он забывался, потом вновь замыкался в себе, внутри выросла стена, отгородившая его от прохожих. И внутрь свет она тоже не пропускала.
Чистый стол. Один стул. Окно напротив. Чашка кофе дымится рядом. Запах щекочет нос, а внутри инеем все покрылось и жжется холод. Там где касается души, остается рана, и ноет, и болит, а зализать ее он не хочет: знает, что виноват и жить дальше уже не хочется.
За окном горит закат, и приглушен свет в зале, музыку включают громче. Люди танцуют, а он смотрит на них и видит только ухмыляющиеся лица.
-Пошли потанцуем?
Он даже не взглянул на приглашенную девушку, потому что его звал танец... Танец и музыка.
Поворот головы, шаг, легонько на мыски, поворот и снова шаг, обхват, она наступила на ногу – он дернулся, и снова поворот вокруг, слегка отклониться в сторону от партнерши, преступить, провести рукой вдоль ее тела... Бесконечные легкие скользящие шаги, шуршание туфель по паркету...
На последней ноте он заглянул ей в глаза, но смотрел мимо, в догорающий закат.
Он вновь сел за одинокий столик и устало взглянул на остывший кофе.
-Прекрасно танцуете, молодой человек.
Он вздрогнул и вскинул голову, скривился в вежливой улыбке, но тут же распахнул глаза от удивления.
На него смотрел незнакомый мужчина... Незнакомый, но до одури похожий на Бьёрк...

Стоило так сильно кричать, чтобы потом хрипеть сорванным голосом что-то невразумительное? Странник поправил капюшон...
Он кричал в темноту...
Долгую ночь пытаясь вернуть этих безумцев, что хотели так быстро добиться свободы...
Он улыбнулся... Свобода... Это слово сладким привкусом застыло на грубых губах, он скривился.
Огоньки уже не плясали впереди, да и силы оказались неравными... Быть может, и не все восставшие погибли, да только Судьба ему не скажет: промолчит, украдкой смеясь над черноплащником. Он запахнул полу длинную и пошел прочь.
Остановившись на дороге в никуда, он взглянул на звезды. Они затуманено смотрели на него немигающими глазами, шел снег, падал на глаза, нос, капюшон.
Странник вновь улыбнулся и прошептал безнадежно:
-Не старайся, я настолько черен, что не стать мне белее хоть и на чуть-чуть.
-Почему ты так себя коришь за все, чего изменить не смог?
-Как бы тебе объяснить, Судьба... Может, и не смог, а голос сорвал. Я вообще много чего не могу... Но я в это не верю. Внушаю себе, что стоит только попробовать и – раз – чудо... Только не всегда срабатывает, а ты не волнуйся, Судьба, я за свои поступки отвечать готов, потому что невозможное возможно и таким его делаем мы.

Эдипов комплекс - All that I can see

4:48 мин, 4.41 Мб.

Чужой город неприветливый, немного хмурый и смотрит свысока, да только не легче от этого и не проще плутать в незнакомых переулках темных и даже пустых, потому что нет выхода и спрятаться негде. Хотелось убежать – вот и убежала, а что взамен получилось, судьбы уже не касается...
Там светил одинокий фонарь и фигура, что возвышалась обелиском, мрачно нависла прямо над ней и сунула ей в лицо что-то белое...
Земля поплыла и пропала, стало темно и чуть холодно...

Она не взвыла, нет, просто прикусила губы до крови и не проснулась.

Та же улица, та же ночь, даже тени и те такие же, вчерашние... Серые, неродные.

Поднялась, голова закружилась, пошатнулась, еле удержалась за стену грязную, челюсти свело от боли, да кричать не стала, с губ кровь вытерла и поплелась в комнату вещи паковать. Домой.

Жжет за спиной, режет прямо ножом между лопаток и выть хочется... А сил-то и нет, лишь молча стиснуть зубы и приподнять майку – а там...
Две раны симметричные, зарубцевавшиеся по краям, и боль въедливая, прямо терпкая...
Глаза расширились, и перед глазами поплыло, потом ничего, успокоилась. Сбросила одежду, под душем смывала кровь застывшую, оделась и дальше разгребать все и в сумку бросать без разбора, а по спине мурашки бегут.

Рассвет на вокзале встречать пришлось среди толпы разношерстной... Толчея, все носятся туда-сюда... И мысль лишь одна в голове крутится: «Только не спина, не троньте, пожалуйста». Задел все-таки, она так и скривилась, опять губы до крови прокусила, дернулась да как зыркнет... Он быстренько удрал сквозь реку людей.

Свет не гасят, а в глаза-то как бьет, аж слезятся, а спиной повернуться страшно: так и тянет вниз на стол, потом об пол... Мурашки опять поползли, зажмурилась – а свет еще ярче. Так и металась в жару, с лица откидывая мокрые волосы, а полусон-полубред щекотал нервы и жгло за спиной сильнее прежнего.

Притоны, вокзалы, лица недобитые или перебитые, а то и вовсе законом разыскиваемые, все мелькает, гремит, орет, да только все в гул единый сливается и домом-то назвать этот балаган нельзя. Просто так. Предбанник.
И не обнял он ее – не далась, вырвалась, легла рядом, е раздеваясь. Обидится – ну и пусть. Руку протянул - отскочила, как ошпаренная, нахмурился – скривилась и ушла в ванную. Там под душ и – опять боль... Пошатнулась, но устояла, кое-как оделась и легла аккуратно на кровать. Ни слова не сказав. И чуть не заорала в голос. Он наклонился поцеловать, но она и ему губу прикусила. Случайно.
Не спала. Слезы немые текли, и глаза щипало, да только подушка их себе на память оставила и никто о них так в большом мире не услышал. Может, и говорить-то она не умела? Говорила ведь когда-то... Да сил не осталось. Или желания...
Утро серым маревом повисло, фонари скучали, тихо поднялась, дверь отворила, босиком по полу бетонному прокралась на чердак. Пыльно и грязно, но ей не до этого было: губы сжала плотно и вылезла через окошко маленькое заплеванное на крышу.

И ветер дул, и дождь хлестал, а она руки раскинула и...
Взметнулись за ее спиной два белоснежных огромных крыла и взмыла она в воздух перышком, легким таким, пушистым и пряди мокрые и ночи бессонные позади остались... А впереди лишь небо, серое, невзрачное но все-таки прекрасное зимнее небо...