Это цитата сообщения Just_Another_Guy Оригинальное сообщение

Убить свой максимализм. Казнить самой жестокой казнью, отправить на костер, затянуть в испанский сапог, вспомнить весь многовековой опыт Святой Инкивизиции, чтобы убрать, уничтожить, избавиться_от, освободиться_от, удалить, выбросить, изжить со света

Ты похож на острие ножа. У тебя черные-черные глаза, глядящие вдаль.
Моя весна, моя зима, мое лето. И чужая осень. Она всегда чужая, как бы я ни пытался догнать ее, успокоить, она всегда убегает прочь и шляется по темным мокрым улицам города-мира.
Ты похож на темный коридор, по которому я хожу каждый день и не знаю, куда он меня приведет в следующий раз. Последняя лампочка взорвалась пару дней назад в настольной лампе.
Ненавижу эти нависшие черные тучи, хотя с ними всегда можно договориться. Они поголовно влюблены в мою персону.
Слова – это звук и ничего, кроме звука, взгляд – это пустота и ничего, кроме пустоты. Все мысли – отсутствие даже капли здравого смысла и полное сумасшествие.
В этом весь я, хотя здесь нет ничего, кроме набора букв и непонятных фраз.
Ты похож... На меня, когда я разглядываю тонкие лепестки рождественских роз в изголовье постели.
Так проходят незаметные одинаковые дни, единственное отличие которых в названии и числе, но у меня свое время, оно вечно. Весна одним днем.

-Это глупости, поверь, что это глупости. Ты не можешь не поверить мне, потому что я точно всегда говорю правду. Тебе я скажу только правду, потому что ты мой друг. Ты просто послушай, может, все-таки не откажешься? Эй, прекрати плакать, ведь это все лишь глупость. Ну, солнце ведь светит, правда? Улыбнись, иначе опять снег пойдет. О, я не могу врать тебе. Зачем? Ты создаешь себе проблем, вот и все. Да, я знаю, что у всех проблемы. Не мое дело спрашивать, я твое дело задавать вопросы? Да это же очередная твоя выходка, завтра проснешься и забудешь. Не проснешься? Что это значит? Посмотри мне в глаза. Вот так лучше. И завтра снова будет тепло и солнечно, как будто все прошлое растаяло вместе со снегом. Твои проблемы пусты. Важны? Для тебя, о да. Ты любишь себя не меньше, чем меня. Ты ненавидишь меня? Во всяком случае, не оставляю равнодушным. Ты хочешь убить меня? Ну что ж, дерзай. Я не против. Ты против? Ты же готов всадить острозаточенный коготь мне в горло. Ты вспылил? А знаешь почему? Потому что все это глупости. Ты не умеешь ненавидеть. Только говорить всякую ерунду, а потом страдать. Ах, ты все же передумал? Держи вот, нож заточен.

Norwegian wood

2:05 мин, 1.92 Мб.

Вы когда-нибудь чувствовали себя монстром? Странный вопрос, подумали сейчас вы.
Я шел по городу, надвинув на лоб кепку, чтобы скрыть глаза и чуть приподняв воротник черной куртки, поэтому я вспомнил Минск. Тогда я тоже походил на черную смерть.
Стояло начало января, но снега не было и вовсе шел дождь, но Минск не казался таким уж серым. Я не видел узких улочек-нитей, похожих на мимические морщины виденных мною столиц, только проспекты-площади и ощущение бескрайности. Помню ночную Свислочь, подсвеченную красным прожектором недалеко от Острова Слез, ее мрачные воды таили загадочность. Солнце изредка приоткрывало один глаз и красила тротуары в бежевый. Я жил, но становился противен себе с каждым следующим днем.
Я как можно глубже надвигал кепку, чтобы скрыть покрытую волдырями кожу, поднимал воротник, мне казалось, что все прохожие и пассажиры метро видят мое изуродованное лицо. Я скрывался под козырьком даже в кафе, обычно закрывшись меню, ждал заказа, когда его приносили, то утыкался носом в тарелку.
Меня переполняло отвращение к самому себе, но я снова и снова выходил на улицу, куда-то шел, пугал себя и прохожих. Один раз со мной в автобусе ехали дети, которые поссорились из-за свободного рядом со мной места. Я тогда наклонил голову и отвернулся к окну.
И каждый раз, когда кепка задевала волдырь, я морщился от боли.
Обратный путь был кошмаром. Меня лихорадило на похожей на холодильник верхней полке. Отопление не выключали вместе с музыкой, а у меня перед глазами то темнело, то светлело.
Тогда я чувствовал себя монстром. И ненавидел себя каждый раз, когда мне попадалось зеркало.

Ушел в себя...
[699x448]

Он резко развернулся и прошипел.
- Помочь тебе? Да ты же мразь. Замолчи, и больше никогда не появляйся рядом со мной.
Так Джон порвал маленькую ниточку надежды, которую француз пытался связать в узел.
***
Анри присел на край стола, вытянул ногу.
- Яна так и не нашли.
- Мне за тебя обидно. Ты его так любишь.
- Нет. Я так не думаю. А ты случайно не знаешь что с ним?
- Понятия не имею.
Джон откинул со лба прядь волос и прошел к окну. Ему было интересно, сможет ли Анри понять, что он лжет.
Никогда раньше азарт так не переполнял его. И только поле того, как Анри запрокинул голову и вгляделся в потолок, потом встал со стола, налил минералки в стакан, залпом его осушил и вышел из комнаты, Джон понял, что ему нравится, когда его обману верят.
Сладкое чувство удовлетворения растекалось внутри. Ему захотелось танцевать.
***
Бьёрк пила виноградный сок, изредка бросая взгляд на часы. Официант подошел к ней и улыбнувшись спросил:
- Вам чем-нибудь помочь?
- Нет, спасибо.
- О, я вам не верю. В следующий раз попробуй тренироваться убеждать на зеркале, которое вместо темноволосого красавца показывает белобрысую физиономию.
Она резко вскинула голову и столкнулась взглядом с серебристо-серыми незнакомыми глазами.
- Ты кто?
- Зови меня Марк Великолепный. Или просто Великолепный.
- Слушай ты, товарищ Моцарт, не умничай, я все равно знаю, что твой папаша хочет от меня лишь подписи контракта. Я не продам свой дом, какой бы высокой ни была цена.
- А как насчет твоего таланта? Нарисуешь меня?
- Отстань, мальчишка. Я рисую только любовников дьявола.
- О, простите, что оказался всего лишь его сыном.
- Ммм, хорошо, что напомнил. Портрет твоего отца пылится у меня в шкафу уже пару лет.
***
Анри читал старую потрепанную тетрадь, страницы которой испещрены были мелким заковыристым почерком.
«Люди преданы идеям, а идеи не могут быть преданными по одной простой причине: у них нет пренеприятнейшего чувства вины. А у гениев либо есть идеи, либо они не гении. А если они непризнанные гении, то у них вместо идей лишь вино и странная привычка к развлечениям. Так что, дорогой друг, пойдем-ка покурим, пока нас еще не успели признать.»
Блондин усмехнулся, тряхнул головой.
- Скажешь тоже, гений непризнанный. Я тебя ненавижу, Бьёрк. Знаешь за что? Ты все время права, а я получаюсь скорее общепризнанным идиотом, чем непризнанным гением.
***
Взмах рукой, поворот, плие, Поклон, шаг, волна, мягкий изгиб шеи, снова взмах рукой, поворот, еще шаг, плавное перетекание из одной позы в другую, жесткие руки, плавный поворот, тронуть рукой шею, поворот, шаг-шаг-шаг...
Он не слышал музыки, она идеально вливалась в него, растворялась танцем облаков, блеском солнца. Он жил движением, новый шаг – новая жизнь. Это был ритм, это было дыхание, это было все.
И ветер в лицо.
Взмах рукой, поворот, плие...
***
Боль, сковывавшая все тело, кашель приступами, нечем дышать, кровь на синеватых губах. Ян чувствовал, что тихо мир уходит из-под ног, но все-таки шел дальше.
Это был порог той самой клиники. Об него он споткнулся и упал, разбив лицо о каменные ступеньки.

P.S. Моему дневнику год. Наверное, для меня это что-то значит.

Мы дети бездны, подполья, темноты, страха и бессонницы, мы отродья и нам здесь не место.
Уберите солнце, мне и без него тошно.
Заткните весну. Я ненавижу. Она мне мешает.
Уберите эти глаза, что напротив. Они загораживают мне закат.
Не называй меня шлюхой, мальчик. Их много, а я один.
Не держи меня за плечо, не стоит. Я и так упаду.
У меня весна, мальчик. У тебя черт знает что, Дятел.

Джон шал темным переходом. Они сидели, полулежа на грязном полу, с прикрытыми глазами, спутанными волосами, глазами-провалами. Их руки дрожали, их зрачки не двигались. Ему стало страшно.
У девочки-трупа были мрачно-серые глаза, синяки, синеватые губы и грязные руки-ветки, нижняя губа чуть подрагивала.
Сзади его обвила чья-то рука, он дернулся, на него смотрел Ян.
Глаза-дыры жгли насквозь, тонкая нитка губ плотно сжата, грязная спутанная челка скрывала страшный правый глаз. Он не моргал, и не говорил. На щеке шее припухла вена. Джона передернуло.
- Ян? Что с...
- Мое имя Жане, но это не важно. Привет, я живой труп, детка. Мой мозг вырубится через пару месяцев, а ты запомнишь, как встретил шлюху-наркомана в переходе и переспал с его тонким красивым телом. Хотя... Мне нужна доза, танцор. И передай Анри, что я никогда не стал бы просто так с ним жить. Он симпатичный и любит героин больше, чем экстази. Я ничего не люблю. Я хотел вырваться, но не получилось, знаешь ли. Я клялся, кусал локти, рвал волосы. Я спал со всеми дилерами, орал, исходил кашлем. Умирал и снова просыпался в холодном поту посреди каких-то дворов. Я ненавижу себя, я ненавижу мир. Он убил меня. Я лишь игрушка. Игрушка-мальчик с красивым тонким телом, который спит со всеми подряд, любит вену на шее и забывает проверить себя на ВИЧ.
- Ян, тебе нужна помощь.
- О, я не хочу помощи. Я умру в общественном туалете со шприцом в вене, или без шприца, но где-то в грязи под дождем, по моему телу пройдется пара извращенцев. Мне не нужна помощь, танцор, мне нужна доза. Мы дети бездны и я в том числе. Уходи отсюда, мальчик. Иначе мир убьет и тебя.
Он обхватил руками Джона, припал губами к его щеке, Джон вырвался, дал ему пощечину.
- Отстань, идиот!
- Думаешь мне мало пощечин, а танцор? Иди, убей меня! Я жду. А потом скажи Анри, что поимел его непутевого любовника. Потом вместе посмеетесь и пойдете пить шампанское в ресторан, а я останусь подыхать здесь, среди этих выродков. Я ненавижу вас всех!
Он пнул ограждение, решетка с грохотом повалилась на бетонный пол.
Джон отвернулся и зашагал прочь.
- Джон, забери меня отсюда, пожалуйста...

Шатен остановился.

Wir sind Kinder von Bahnhof Zoo. Мы дети бездны и бессонницы.

Он так уставал от бесконечных тренировок, что который раз лишь нашел в себе сил добюраться до квартиры, бросить вещи у порогаОн так уставал от бесконечных тренировок, что который раз лишь нашел в себе сил добраться до квартиры, бросить вещи у порога и лечь на диван со стаканом воды в руках.
Джон был похож скорее на призрака, чем на красивого танцора. После ссоры с Анри он перестал ходить по ночным улицам, развлекаться, только приходил домой, заваривал кофе для блондина, потом уходил на балкон. Изредка он курил, собирая пепел в матовую черную пепельницу. Ему становилось тяжело выносить присутствие Анри, поэтому он почти всегда был один. Его преследовало чувство вины. И если в глубине души он хотел извиниться, то вида не показывал. Одиночество пришло без стука, зато развалилось на его жизни и не спешило уходить обратно.
Анри стал чаще приходить поздно, иногда он вообще не появлялся целую неделю. Глубокой ночью с визгом тормозила его машина у подъезда и полупьяный водитель направлялся к входу. Джон редко заставал его трезвым.
В этот вечер Анри приехал раньше, когда только стемнело, он скинул пиджак, бросил равнодушный взгляд на шатена, прошел на кухню быстрым шагом, залпом осушил чашку кофе. Он молча смотрел в окно, Джон нетерпеливо теребил рукав своей майки. Наконец он не выдержал.
- Извини.
- За что?
- За мои слова.
- За слова не извиняют, за них только бьют, прости.
Джон тряхнул волосами.
- Мне очень жаль.
- А ему нет.
- Кому?
- Ян сбежал из клиники вчера вечером. С каким-то мужиком.
- Я думал, что ты уже...
- Да, что я забыл! Черт возьми, я же его любил! Они все такие, знаешь, им нужны деньги, они не верят сердцу, никогда. Я теряюсь, понимаешь. Я родился сломанным и живу по кривой линии. Только почему-то всем нравится ломать меня до конца. Я не могу так.
Джону вдруг стало как-то больно, он понимал, что и сам поступал точно так же со всеми. Он добивался цели, и терял друзей.
Он подошел ближе.
- Солнце взойдет, Анри. Я верю.
- А я нет. Уже нет.

Так было всегда, так было много дней подряд. Работа, кофе по утрам, водка с апельсиновым соком по вечерам, тихий разговор ни о чем, тонкие сигареты с ментолом, которые Анри изредка курил, сидя прямо на диване гостиной. Он был неразговорчив и редко только перебрасывался парой слов с Джоном.
Шатен плеснул в стакан виски, Анри потягивал виноградный сок. Он почему-то перестал пить алкоголь по вечерам.
- Слушай, Джон, давай уедем? Я больше не могу видеть эти белые стены и бесконечные, серые улицы.
Джон приподнял тонкую бровь.
- Уехать? Мне нужны деньги, Анри. Вы странный работодатель, знаете. Я хочу выставить пару на конкурс. Мадлен будет моей партнершей. Так что сейчас я не хочу уезжать. Мне нравится быть в эпицентре.
Анри скривился. Впервые Джон увидел его раздраженным.
- Как знаешь.
Он стукнул стаканом о столик и вышел.
Джон растянулся на диване, запалил сигарету и медленно затянулся.

Я уйду. Не сейчас, не под фанфары, а просто так. тенью.
И все же, пожалуй, я уйду.
Может-может-может-может...
я всегда пропадаю где-то рядом с вашими хмурыми лицами, рассыпаюсь каплями по стеклу и пою ночной слякоти, зеркальным дорогам, лужам-лицам, небу-зрителю.
я не умер, я опять пропал. вернусь-не вернусь. неважно.

Тихие легкие шаги за спиной, шорох подошв по паркету, чуть слышное дыхание над ухом. Затем громко хлопнула балконная дверь и стекла, разбитые вдребезги, посыпались на пол.
Джон вздрогнул, резко повернул голову, кудряшки упали ему на глаза.
- Черт!- Анри выругался и принялся собирать осколки, порезался, струйка крови потекла по руки, он опять выругался. Джон бросил сигарету вниз, устало закатил глаза, вздохнул.
- Оставь, я сейчас уберу. Идем, там, в аптечке, кажется, перекись была.
Анри только кивнул и покорно поплелся вслед за Джоном.
Шатен быстрым шагом пересек гостиную, открыл шкафчик в ванной и протянул французу пузырек, потом пошел собирать стекло.
Он стоял на балконе, в совке были стеклянные осколки. На миг Джон представил, что вот он бросает их вверх, к серым облакам, острые льдинки летят сначала к небу, потом осыпаются на прохожих смертоносным дождем. «Тот, кто сейчас пройдет мимо, уже никогда ведь не увидит неба. Стеклянный дождь из осколков заменит ему жизнь,»- вздумалось шатену, но он не выплеснул их ввысь, а лишь спокойно отнес на кухню и выбросил.
Анри сидел на диване и смотрел в потолок. Растерянно он глянул на Джона, подвинулся.
- Сядь рядом, пожалуйста.
Шатен откинул волосы со лба, опустился рядом, посмотрел на Анри, у которого глаза казались темными провалами, но он был прекрасен. Никогда раньше Джон не думал, что блондин так красив: в Анри не существовало какого-то внешнего изъяна, но он казался обычным, не выделялся из всей людской массы, а вот сейчас... Он походил на тень бога.
- Ты красивый, Анри, очень красивый. Я, если честно, впервые это заметил.
- Ага, ты заметил, все что-то замечают. Надо научиться любить себя, в конце концов.
- Пожалуй, это единственная взаимная любовь,- Джон улыбался.
- Да не смешно это, юноша,- теперь улыбался уже блондин, заметив, как перекосило Джона.
- Я же просил.
- Тшш, успокойся, это я так, к слову.
Анри еще раз грустно улыбнулся и попросил Джона заварить чай.

Снег. Он повсюду, кружится, садится на ресницы, забивается в волосы.
Я, такой холодный и зимний, танцую среди белых хлопьев.
Вы, такие грустные и поникшие, смотрите с опаской.
Они, такие белоснежные и высокомерные, смеются и играют на небесах. Играют не на деньги, а на души.
Скучно, ангелам скучно. Богам скучно. И, черт возьми, мне тоже скучно.

Снег. Он повсюду, кружится, садится на ресницы, забивается волосы.

Облака, такие далекие и чернильно-сиреневые, висят надо мной и сыпят снегом.

Месяц, такой тоненький и блеклый, спрятался где-то в небесных просторах.

Ветер, такой невыносимо тоскливый и колючий, гудит в проводах над головой.

Небу скучно. Месяцу скучно. Ветру скучно.

Тоска, такая зеленая и махровая, разлеглась на мире, словно на диване в прихожей. Ей-то вообще по природе положено быть скучной.

P.S. Мне скучно, убейте меня.

[478x644]
Внизу ничего, кроме серых улиц, кроме тихих шагов, кроме холодов, тишины, бесконечной вереницы бесполезных, никому не нужных дней. Внизу даже неба нет.
Его и не может там быть, потому что это их привилегия – смотреть вверх. Сквозь пустые ненадежные облака, по которым как-то не получилось ходить без страховки: ноги скользили и проваливались то тут, то там в зыбкую серую мглу.
По гладким ступенькам дорога в ад намного проще. Эта лестница ведет вниз.
Там снова серые улицы, холод, тишина. За долгие годы одиночества они научились ступать бесшумно, только колокольчики звенят в вышине.
Долгие годы. Бесконечно длинные годы пустой борьбы с зеркалами, кривыми и не очень, треснутыми, блеклыми и начищенными до блеска.
Странник провел рукой по шраму на щеке, его передернуло, он ближе придвинулся к огню.
Тишина изоляционной пленкой заткнула уши, набилась в рот и нос. Душно. Холодно.
Колокольчики. Небесные колокольчики тех, кто ходит бесшумно по ночным дорогам, смотрит вверх, купается в облаках.
Тут дорога в ад, среди тех самых пустых улиц.
Странник надвинул капюшон, огляделся – тень скользнула за ель и притаилась.
- Здесь дорога в ад, юноша. И если вы все еще любуетесь звездами, то вам не сюда. Под звездами мы прогуляемся в другой раз.
Ветер не свистит больше: теперь он воет зло так, надтреснуто. Ненависть слышится в этом приглушенном вое. Иней сковал влагу. Холодно.
Переливчатые колокольчики, лестница с гладкими ступенями.
Тень метнулась в сторону, потом приблизилась к костру. Это был красивый эльф с серебристыми волосами до пояса, его лиловые глаза бесстрастно глядели на Странника.
- Я упал с облаков. Я дитя ветра и льда. Я не ищу звезд: они у меня в рукавах, мои песни – шелест дождя, мои глаза – лунные камни, мои косы – утренняя роса. Моя жизнь – скитанья, ибо я упал с неба, дитя ветра и льда.
Странник сверкнул глазами из-под темной ткани капюшона, указал рукой на бревно подле себя.
- Я Странник. Приветствую тебя у моего очага, Светлейший.
Колокольчики перезванивались, огонь плясал безумные танцы.
- Мое имя Л’Эвербель Ивэн о’Гвендольфин. Да услышат небеса о твоем гостеприимстве.
Странник захохотал.
- Во-первых, если ты думаешь, что я в состоянии повторить ЭТО, ты ошибаешься, а во-вторых, небеса не услышат, а если и услышат, то будут смеяться намного громче меня.
- Зови меня Лиэ, Странник. А небеса... Сегодня ночью они поют. Сегодня ночью пахнет Временем.
- Как знаешь.

- И ты даже не хочешь ничего спросить ?
-Нет , потому что я Вижу ...
Эльф молчал, ветер трепал его длинные серебряные волосы, а Странник изредка подбрасывал поленья в потрескивающий костер.
Внизу всегда было холодно, всегда темновато, всегда тихо, потому что они подкрадывались бесшумно. Но вверху все же не уставали звенеть колокольчики...


Winter

4:11 мин, 5.75 Мб.

Ветер выл, забираясь внутрь, под куртку, осколки ночи, такие рваные нависли над головой, и в спину дышала грязная, предвесенняя Сена.
Он стоял на мосту, глядя вниз, думал, или вернее вспоминал что-то такое, отчего внутри все сжималось и болело сердце. Самое сокровенное, что было у него в душе, оказалось вот здесь, в этих синих больших глазах без жизненной искры. Без надежды. Без радости.
В этот момент ему казалось, что все, чего касается его рука, ломается, трескается, рассыпается в пыль.
Джон тоже так думал в этот миг, сидя на балконе и куря четвертую сигарету...
Анри разглядывал далекие звезды на чернильном небосводе, его била легкая дрожь. Хотелось прыгнуть в холодную воду, чтобы течение унесло прочь. Так уже было раньше. И он надеялся, что не повторится.
Он не услышал легких шагов, едва задевающих асфальт, слегка шуршащих и мягких.
Она никогда не носила каблуков. Она никогда не появлялась запланировано.
Тонкие полупрозрачные руки оплели его шею, закрыли глаза. Ее ладони пахли чем-то мятным, они были теплые.
Он слышал ее заливистый смех, ему тоже вдруг сделалось легко и весело. На минуту он забылся. Потом она отняла руки и заговорила.
Ее короткие, по-прежнему белые волосы едва прикрывали уши, на ветру они растрепались и торчали во все стороны. Глаза горели изнутри льдистым пламенем.
- Бьёрк? Как ты здесь? Как ты меня вообще нашла?
Она улыбалась.
- Я ехала под Ла-Маншем, потом каталась по ночному Парижу, думала заехать к тебе, но расхотела. У меня на тебя, похоже, нюх. Еду, вдруг вижу – ты стоишь... Я тебя сразу узнала. Только ты можешь стоять на мосту в 15 градусов мороза в одной рубашке и брюках.
До него только сейчас дошло, что он вот уже несколько часов стоит и мерзнет, не замечая, что не надел пальто.
- У тебя что-то случилось? Не молчи, пожалуйста... Мне страшно, когда ты молчишь. Я помню тот день, когда ты промолчал на дверной звонок.
- Я тоже помню, Бьёрк. Только я больше не хочу! Не хочу, понимаешь? А меня так и тянет... Бьёрк, мне больно. Они все думают, что это так легко забыть, пережить. Эта пигалица чего только стоит! У него вся жизнь под откос, а ему весело! Мне тоже когда-то было весело. Черт! Я не могу больше! Я же не забыл, как вводить дозу, у меня вены до сих пор в рубцах, как память. Я чуть не сорвался, понимаешь? Еще минута – и я побегу за наркотой в ближайший притон...
Она понимала далеко не все, что он говорил. Урывками докапывалась до сути, ей было жалко его. Мальчика с синими глазами, светлыми волосами и датским взглядом.
- Внизу река течет, видишь?- она указала рукой вниз, на водную гладь.- Она уносит все. Горести и несчастья, радость и боль. Жизнь тоже много чего уносит. Ты только не молчи. Главное – не молчи.
И он говорил. Говорил, не переставая, и от его голоса, легких французских фраз на глаза наворачивались слезы. А ведь он был младше ее, на каких-то пару лет, но младше.
- Им все равно, они готовы растоптать все подчистую, не задумываясь. Люди – убийцы. Сами того не замечая, они убивают все вокруг себя, насилуют реальность, несут чушь, заставляя в нее верить нас, обычных, пока еще верящих в любовь и дружбу. Почему же тогда они с негодованием заявляют о торжестве циников и эгоистов, а? Почему? Неужели и мы такими станем? Умрем изнутри, похоронив душу, закопав где-то под Лондоном или Марселем? Закидаем ее землей, зароем заживо. Мне больно, Бьёрк. Там, внутри болит. Мне одиноко, Бьёрк, мне пусто, мне невыносимо пусто. Что-то выжгли этой ночью. Что-то оставшееся с тех времен; и это что-то исчезает с каждым новым годом, новыми временами, они забирают изнутри, воруют мой секрет, который я пытался прятать. Люди – убийцы. И они убивают сами себя.
Она стояла рядом, молча слушая его речь, положив голову ему на плечо, прижавшись к нему всем телом, пыталась его согреть, потому что он дрожал еще сильнее, чем раньше.
Потом над городом медленно вскарабкалось солнце.

Thom Yorke - Analyse

4:05 мин, 3.76 Мб.

В колонках играет - The Cruxshadows

В тишине слышно было, как тикают часы, отмеряя минуту за минутой. Это действовало на нервы.
Ян метался в бреду по дивану, сбросил одеяло, его лоб покрылся испариной, брюнет что-то бормотал по-французски.
Джон был в состоянии разобрать только отдельные слова и выражения. Смысла он уловить не мог.
- Бабочки, видишь, пляшут. У них черные рваные крылья. Вьются в воздухе. Ты тоже бабочка. У тебя черные рваные крылья. Вьешься в воздухе. Они летают стайками, кружат и мельтешат перед глазами. Отгони их. Они черные. У них горе на крыльях. Я вижу его кривую улыбку. Горе не умеет улыбаться. Только ангелы способны на улыбку. Мы ангелы. У нас черные рваные крылья. Мы летает по одиночке. Сам за себя. И мы улыбаемся. Холодно. Воды... Пожалуйста...
Джон дернулся, протянул ему стакан.
Тот пил, и струйка стекала по его шее, он захлебывался, снова пил.
Стакан выпал из рук, покатился по ковру. Джон подполз поближе к Яну, вытер ему лоб. Француза знобило.
- Ты же видишь, их тучи. Глаза их черные горят изнутри. Поймай хотя бы одну... Они обжигают руки. Ты тоже обжегся? Я говорил, я знал... Я знаю многое. Ты никогда не слушаешь до конца. Ты смеешься. Мне темно, их крылья закрывают солнце. Мои крылья закрывают тебя. Мы слепы. Все люди слепы. Бабочки тоже, наверное, слепы. Им не нужно видеть. Они чувствуют нас. Пьют страх. Я боюсь.
Он лепетал что-то еще, только Джон не разобрал. Зря он все-таки не учил французский всерьез.
- Ян, да ты же не такой придурок, каким я тебя считал. И что с тобой, в конце концов?
- Это яд. Он убивает медленно. И в то же время это удовольствие.
Ближе к утру приехала машина. Юношу унесли на носилках вниз, а Джон смотрел со стороны. Он вспомнил Франца. Всех, кто был ему дорог.
Он курил уже третью сигарету, не обращая внимания на саднящее горло, солнца не было. Гитары тоже не было. Да и вообще ничего не было. Только он, серое давящее небо и липкая пустота внутри.
Анри в эту ночь не пришел.

Он прозвал ее Стэнли, она называла его Олли. [Он прозвал ее Стэнли, она называла его Олли. — Стэнли Лорел и Оливер Гарди — псевдонимы популярных американских актеров-комиков первой половины XX века Артура Стэнли Джефферсона (1890-1965) и Норвелла Гарди (1892-1957). См. также рассказ Р. Брэдбери «Опять влипли» (в кн.: Р. Брэдбери. В мгновенье ока. Перевод Е. Петровой. М. — СПб., 2004).]

Так было в начале, так было и в конце того романа, который мы озаглавим «Лорел и Гарди».

Ей было двадцать пять, ему — тридцать два, когда они познакомились в какой-то компании, где каждый потягивал коктейль и не понимал, зачем пришел. Но почему-то в таких случаях никто не торопится домой: все много пьют и лицемерно повторяют, что вечер удался на славу.

Как это часто бывает, они не заметили друг друга в переполненной комнате, и если во время их встречи играла романтическая музыка, ее не было слышно. Потому что гости громко беседовали, разбившись на пары, хотя смотрели при этом на других.

Они, можно сказать, блуждали в человеческом лесу, но не находили спасительной тени. Он шел за очередной порцией спиртного, а она пыталась отделаться от назойливого ухажера, когда их пути пересеклись в самой гуще бессмысленной толчеи. Они несколько раз одновременно шагнули влево-вправо, рассмеялись, и он ни с того ни с сего помахал ей длинным концом галстука, пропустив его сквозь пальцы. А она, не задумываясь, подняла руку и растрепала себе волосы, часто моргая и делая вид, будто ее ударили по макушке.

— Стэн! — вскричал он, узнав этот жест.

— Олли! — воскликнула она. — Где ты был раньше?

— Ну-ка, помоги! — потребовал он, разводя руки широким театральным жестом.

Смеясь, они схватили друг друга за локти.

— Я… — начала она, и ее лицо еще больше просветлело, — я знаю точное место — всего-то в паре миль отсюда, — где Лорел и Гарди в тысяча девятьсот тридцатом году волокли по лестнице пианино в ящике: полторы сотни ступенек вверх, а потом кубарем вниз! […Лорел и Гарди в тысяча девятьсот тридцатом году волокли по лестнице пианино в ящике: полторы сотни ступенек вверх, а потом кубарем вниз! — Имеется в виду короткометражка «Музыкальный ящик», получившая в 1932 году «Оскара»; также упоминалась в рассказе «Опять влипли» (см. выше).]

— Раз так, — обрадовался он, — срочно едем туда!

Хлопнула дверца его машины, заурчал двигатель.

Лос-Анджелес проносился мимо в последних лучах солнца.

Он затормозил в указанном ею месте.

— Это здесь!

— Даже не верится, — пробормотал он, не двигаясь, и оглядел предзакатное небо. Где-то внизу Лос-Анджелес зажигал первые огни.

— Неужели это та самая лестница? — кивком указал он.

— Ровно сто пятьдесят ступенек. — Она выбралась из открытого автомобиля. — Подойдем поближе, Олли.

— Непременно, — сказал он и добавил: — Стэн.

Они дошли до того места, где склон круто уходил вверх, и засмотрелись, как бетонные ступеньки отвесно поднимаются в небо. Его глаза слегка затуманились. Она тут же притворилась, что ничего не заметила, но на всякий случай взяла его под руку. И словно между делом предложила:

— Хочешь — поднимись. Давай. Иди.

И легонько подтолкнула его к лестнице.

Он зашагал наверх, вполголоса отсчитывая ступеньки, и с каждым шагом его голос набирал децибелы радости. Досчитав до пятидесяти семи, он превратился в мальчишку, играющего в любимую игру — старую, но открытую заново; он потерял представление о времени и, более того, не понимал, тащил ли он пианино вверх или убегал от него вниз.

— Погоди! — донесся откуда-то издалека ее возглас. — Задержись там, где стоишь!

Раскачиваясь и улыбаясь, будто в компании дружелюбных привидений, он остановился на пятьдесят восьмой ступеньке, а потом обернулся.

— Отлично, — услышал он ее голос. — Теперь спускайся.

Раскрасневшись, с затаенным чувством восторга, теснившим грудь, он побежал вниз. Ему явственно слышалось, как следом катится пианино.

— Остановись-ка еще разок!

У нее в руках был фотоаппарат. Заметив это, он непроизвольно поднял правую руку и вытащил галстук, чтобы помахать ей, как в первый раз.

— Теперь моя очередь! — крикнула она и побежала вверх, чтобы передать ему камеру.

От подножья ступенек он смотрел на нее снизу ввеpx, а она, забавно пожимая плечами, состроила смешную и печальную гримасу Стэна, растерянного, но влюбленного в жизнь. Он щелкал затвором фотоаппарата, желая только одного — остаться в этом месте навсегда.

Медленно сойдя по ступенькам, она вгляделась в его лицо.

— Эй, — сказала она, — у тебя глаза на мокром месте.

Она провела по его щекам большими пальцами. Попробовала влагу на вкус.

— Вот так раз, — сказала она, — настоящие слезы.

Он заглянул ей в глаза и увидел в них почти такую же влагу.

— «Опять влипли», — процитировал он.

— Ах, Олли, — вырвалось у нее.

— Ах, Стэн, — вырвалось у него.

Он нежно поцеловал ее.

А потом спросил:

— Мы теперь всегда будем вместе?

— Всегда, — подтвердила она.


Так начался их долгий роман.

Конечно же, у них Читать далее...

Джон опустился на колени перед диваном и долго вглядывался в нежное лицо Яна. Он не спал, а находился в прострации, поэтому, не мигая, глядел в одну точку на черном потолке. Мистер Томно-Нагло превратился в беспомощного мальчика с чуть вздернутой верхней губой и острым носом, резкими скулами, которые уже не прикрывала откинутая с лица челка.
Джон прикрыл француза пледом, аккуратно убрал с взмокшего лба сиреневато-черные волосы, Ян повернулся, сфокусировал расплывающийся взгляд расширенных зрачков на Джоне.
- Почему, Джон? Что теперь будет?
- Похоже ему сильно плохо. Ты его больно задел, Ян.
Ян поджал губу, из уголка глаза тоненькой струйкой сочилась непрошеная слеза.
- Отпусти меня, Джон. Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Я хочу, чтобы никто меня таким не видел.
Джон пожал плечами, принес с кухни воды и протянул брюнету, а сам наблюдал, как тот нервными глотками отпивал из стакана.

***
Анри стоял на мосту и вдыхал ночной морозный воздух. Ветер дул в лицо. Где-то рядом давил на грудь зловещий массив Собора парижской Богоматери.
Он прикурил, затянулся, подавился кашлем, тряхнул головой, отгоняя мысли, снова затянулся.

Над полом стлался дым, музыка еще играла, но народу уже осталось совсем немного. Анри протолкался к двери служебного помещения, рванул дверь на себя, и оказался в небольшой комнате.
На полу валялись бутылки из-под выпитого, какие-то незнакомые люди лежали, сидели, полулежали в неестественных позах с запрокинутыми головами. Время тянулось, как в замедленной съемке, в какой-то полупрозрачной пелене, полусне-полуреальности. Раньше блондин бы присоединился, вот и сейчас один из присутствующих приподнялся, пытаясь сфокусировать взгляд и заговорил:
- Да это ведь Анри. Давненько тебя не было, я было уж думал, что ты и вправду завязал.
Анри передернуло.
- Я завязал. Мне было достаточно и того, что я с вами тут приобрел пару-тройку причин ранней смерти.
- А нужна она такая жизнь, молодой человек? Без удовольствий?
- Когда ты ищешь удовольствия, отрываясь от реальности, ты слаб. Когда ты борешься со слабостью – ты слаб. Когда слабость побеждает – ты слаб. Но когда ты знаешь, что ты способен на победу – у тебя есть шанс вырваться.
Анри повернул голову – на подлокотнике дивана примостился Ян и весело болтал левой ногой, рядом с ним сидел еще какой-то парень и периодически давал брюнету затянуться.
Анри провел рукой по лбу.
- Ян, пойдем домой.
- Но я ведь с друзьями. Нам весело.
- Это же дурь, Ян. Это совсем не весело. Когда ты убиваешь сам себя, когда лишаешь себя будущего, когда мечты рушишь, наконец! Пойдем домой, Ян. Ради всего, что может быть свято, только пойдем,- его голос слегка дрожал. Ведь Анри знал, что останься он здесь еще несколько минут, то рука сама потянется за шприцом...
- Но, Анри... Я же...
- Думаешь я не знаю, чем это кончится, твое веселье? Твои развлечения? Наркодиспансером, ломкой, резаными венами, погибшей карьерой, надеждой, черной абсолютной депрессией. Таким аккуратным крестом на картинке с подписью дальше. Пойдем домой, Ян...
Он выволок еле держащегося на ногах парня, донес на руках до машины, бережно уложил на сиденье.
Мотор взревел, гулко отдаваясь в ночи, холодным проблеском сверкнули галогеновые фары, взрезали туман. Туман, который скрыл их след. Зыбкий след заблудившихся душ.

***
Джон не отходил от окна. Он даже его приоткрыл и обнимал себя за покрытые мурашками плечи. Кругом голова. Холодно. Ветер просачивался в мигом опустевшую комнату, проносился пред носом Джона и от скуки вновь улетал в форточку. Шли минуты.
Дверь распахнулась, и на пороге стаял бледный как смерть Анри, на руках он держал чью-то тень.
Не говоря ни слова, он быстрым шагом прошел в гостиную, не обращая внимания на выбежавшего на шум Джона с обеспокоенной морщинкой на лбу. Блондин аккуратно положил недвижного Яна на диван, прикрыл пледом, также молча поцеловал его в губы, в последний раз бросил на него задумчивый взгляд и исчез. Дверь хлопнула мгновением позже.

Джон залпом допил вино, помолчал, потом заговорил:
- Я хотел тебе сказать... Ну, в общем, я был в клубе «Шэдоу» вместе с Мадлен, и Ян был с нами. Он не пропал, он развлекался.
Джон сощурился, и даже в темноте было видно, как пляшут огоньки в его синих глазах. Он резковато дернулся и тут же прошипел:
- Как-как ты назвал клуб?
- По-моему «Шэдоу» или что-то вроде этого. Я не уверен... А что?
- Ничего. Это плохо.
Анри легко вскочил на ноги, и не успел Джон опомниться, как хлопнула входная дверь. Когда парень выбежал на балкон, машины уже скрылась за поворотом.

Над улицей висел липкий туман. Скорее было уже утро, и Джон не помнил, что было минуту до этого, потому что вел пьяную задушевную беседу с Яном.
Мадлен ушла чуть раньше, сразу после ненавязчивой беседы, пока француз пропадал в дебрях танцзала.
- Откуда ты этого Яна знаешь?
- Он же подружка Анри.
- Ах да, я забыла. Ну, я с этой пигалицей работаю, поэтому и знаю, и нас часто на один показ ставят. Это чудо любит деньги, очень любит, еще оно любит выпить за чужой счет. Но больше всего оно обожает свое отражение и прическу. И я готова поспорить, что трачу вдвое меньше на косметолога.
Она расплатилась и упорхнула.
Зато плавно притекло оно и село рядом, поправило челку, состроило глазки бармену и... Потом туман на улице.
Слипающиеся темные глаза напротив подернулись поволокой и поэтому казались еще больше.
- О, Джон, ты не представляешь, как я сейчас хочу уехать. Мне здесь не нравится.
- А как насчет Анри? Насчет работы?
Ему на мгновение показалось, что зрачки собеседника расширены больше нормального.
- Ну, я не знаю...- протянул Ян.- Он меня все равно скоро бросит.
Мистер Томно-Нагло закинул ногу на ногу и бесцельно смотрел в потолок.
- Ладно, отдыхай, мне пора уже.
Шатен соскочил вниз и направился к выходу.
- Ок, танцор. Увидимся.

***
Пока он шел до дома опять пешком по серой улице, он стал серьезен как никогда.
Открыв дверь, он скинул туфли и пальто и зашел в гостиную. Блондин сидел у окна рядом с открытой бутылкой вина и пустым бокалом. На звук шагов он повернул голову и застыл.
- Что-то случилось, Анри? Почему ты пьешь Черного доктора? Никогда не думал, что ты пьешь русское вино.
- Это как воспоминание для меня, так что не обращай внимания. Ян должен был прийти, но он сказал, что не сможет. Я хотел гулять с ним вдоль ночной Сены. А так... Я ждал его. До сих пор думал, что он все еще позвонит.
Джон сел на пол рядом с блондином и проницательно заглянул тому в глаза.
- Любишь его? За что только...
- За то и люблю, потому что это Ян. Франко-польское чудо. Да только ему плевать решительно на все. И что, он не понимает, что я без него изнываю? Жду, не сплю, пью слишком много? Понимает. И получает от этого удовольствие. Я его спонсирую, я ему делаю карьеру, и я для него не больше, чем лестница к успеху. Вот в чем проявляется его интерес. И черт возьми, я все равно сижу ночью у окна в ожидании.
С этими словами он встал, достал второй бокал, потом снова опустился на пол и плеснул вина Джону.

The Venus In Furs - Bitter-Sweet

4:55 мин, 5.63 Мб.