Я испаряюсь мелким дождем на пыльном асфальте.
Пропадаю. Вернусь, но сейчас не мое время...
Вернусь...
Я всегда возвращаюсь.
[525x275]

Может этот город – полная дыра, но люди здесь приятные, не то, что в столице…
- Ну ладно, тогда до вечера. Пойду осмотрю окрестности.
- Ну-ну, удачи тебе, только будь настороже. Люд здесь ушлый порой попадается.
- Будь спокоен, хозяин. Готов поспорить, что у нас гораздо опаснее…
Трактирщик на минуту задумался, Хельга ловила каждое слово, не спеша на кухню. Ей было интересно слушать, о чем говорят мужчины.
- Война будет. Я носом чую, что бы ни говорили, а будет. Не верю я дипломатам, им лишь бы по бабам ходить и развлекаться.
Я нахмурился. Война? О чем он? Были слухи в столице, когда я уезжал, но чтобы так сразу… Да сюда новости доходят с годовым опозданием, тогда почему…
- Эй-эй, придержи коней. Какая война?
- У, а говоришь, из столицы приехал. Ладно, все равно до зимы проживем и глазом не моргнем, а там… А, черт с ним. Бывай, приятно поболтать с тобой.
Он перекинул полотенце через плечо и исчез в дверном проеме.
Хельга глянула на меня из-под челки.
- Хотите еще чай?
- Не, спасибо, конечно, но я пойду уже, а то так и проболтаю весь день.
- Вам видней.
Она скрылась на кухне.
Зал внезапно опустел, стал неприветливым, мрачным, грязным.
Я слышал, как за мной захлопнулась дверь, тренькнул колокольчик.
Мой конь стоял в одном из двух денников, ему было скучно, а город казался ему таким же противным, как и мне.
Я вывел его за узду, копыта чуть слышно цокали по деревянному настилу конюшни.
На улице было облачно, улица тянулась мимо гостиницы и раздваивалась, по обеим сторонам стояли маленькие некрашеные домики с маленькими окнами-глазками. Жухлая трава кое-где торчала из мостовой, чем мой конь не преминул воспользоваться.
Хороший конь, верный, вороной с белым пятном на лбу, с тонкими лодыжками, которые я всегда бережно обматывал черной тканью, защищая от повреждений. Кожаная упряжь кое-где была украшена черненым серебром.
Этот конь был её последним подарком. Напоминанием о вечно неординарной Ви. Она хотела назвать его Звездный путь, но имя пообтрепалось и сократилось до Звездника, хотя чаще я звал его просто Звезд.
- Эй, дружище, давай ты не будешь выковыривать эту чахлую травушку, а мы поедем кататься, думаю, по пути тебе попадется гораздо более приятная на вид растительность.
Конь скосил на меня круглый влажный черный глаз. Я легко вскочил в седло, копыта зацокали по мостовой. Сначала мы плелись неспешным аллюром, а потом пустые унылые улицы вогнали меня в беспросветную тоску, и я пришпорил Звезда, и мы понеслись прочь, куда глаза глядят.
И я был бы счастлив уже не возвращаться назад.

Кивнув трактирщику, я подхватил с подноса кружку чая, теплого и ароматного, не имеющего ничего общего с черным столичным. Это был отвар из трав и ягод. Душистая теплота обожгла горло, я зажмурился.
- Хозяин, это же божественно,- я совершенно искренне улыбался, забыв, как меня бесцеремонно разбудили.
Крупный мужчина, протиравший деревянные кружки огромным застиранным полотенцем, комично нахмурил брови и рассмеялся.
Он был опоясан потасканным, но чистым фартуком.
- Благодари хозяйку. Это она с утра расстаралась.
Я удивленно приподнял бровь. Не видел здесь девушек, кроме двух задиристых и бойких подавальщиц. Может одна из них и есть жена трактирщика.
- Ну так позови ее, будь добр.
- Хельга!- громыхнул хозяин.
Низкий потолок общей залы был черный от копоти, столы, в основном дубовые, покрыты множеством зазубрин, тяжелые стулья, видимо пережили немало драк, что было заметно по кое-где обитым краям и залатанным ножкам. В углу темнел провал камина. Интересно, часто ли сюда забредают менестрели? Я был не прочь послушать пару легенд, сидя с кружкой пива у огня. В столице о таком лет пятьдесят уже и не мечтают…
Из кухонной двери внезапно показалась копна взъерошенных русых волос, еще с утра бывших косой, но сейчас представлявших из себя очаровательный курятник.
- Что нужно, отец?- Отец? Ах да, он же вдовец… Где-то я слышал, что только с дочерью постоялый двор содержит. Благо, народу здесь не так много, иначе бы не справились…. Правда, голос показался мне слишком грубым для девушки.
- Да вот гость тебя звал. Ему твое зелье по нраву пришлось,- хозяин усмехнулся в усы и ушел протирать столы.
- Ааа… Меня Хельга зовут,- она окончательно вылезла из кухни и протянула мне крупную ладонь.
Я от неожиданности ее пожал, а не поцеловал, как положено, хотя, похоже, этого от меня и ждали.
- Винсент. К вашим услугам.
Она откинула русую челку со лба и я разглядел юное веснушчатое лицо с почему-то карими глазами. Странно… До этого момента я был уверен, что глаза у нее ярко-голубые…
Она улыбнулась, передний зуб у нее оказался чуть сколотым.
- Будьте поаккуратней со словами, Винсент,- хохотнул хозяин с другого угла комнаты.- А то она предложит вам подмести пол и приготовить обед.
Я усмехнулся, а девушка залилась краской.
- Ну отец, что же ты сразу так…
- Боюсь, я буду вынужден тогда взять свои слова обратно, а пока… Почему бы и нет? Если у вас сегодня придут посетители на ужин, я готов кое-что приготовить. Только, умоляю, не мести пол… У меня от рождения панический страх перед вениками.
Девчонка прыснула, хозяин усмехнулся.
- На кухню – милости прошу, а то Хельга еле справляется. От меня помощи-то, тьфу, мою стряпню каждый день не поешь.

Я осторожно надорвал конверт без адреса. Может губернаторская дочка? Или одна из расфуфыренный провинциальных куриц, который воображают себя утонченными аристократками… Правда запах духов отнюдь не походил на местное варево из розового масла и лаванды. Ничего общего. Незнакомых, холодный, нежный и ненавязчивый.

Бумага была желтоватая. На таких пишут романтичные любовные стихи… Я как-то писал в альбомы, пока не надоело. Мои стихи… Они ничтожно смешны. Они про любовь, которую я никогда не испытывал к особе, которой они посвящались. Они были ложь.
Я тряхнул головой, отгоняя глупые мысли, лезущие как всегда не вовремя в голову.
Шурша в пальцах, потекли слова, написанные красивым аккуратным почерком…

«Вы, вероятно, помните… Вы забыли что-то в моих объятиях. Я была готова ждать вас, но, увы, уже нет желания видеть ваши чуть дымные глаза. Вы каждый раз заставляете меня думать неправильно об актерах, Винсент. Я не дарю вам поцелуев и роз, никогда не стала бы дарить вам любовь. Вы слишком большая мразь, чтобы быть рядом. Сейчас вы смеетесь, я знаю. Я многое о вас знаю, и вы никогда не сможете столь же много узнать обо мне. Я тоже смеялась бы, когда писала эти строки, если бы не задыхалась слезами. Я рыдала, Винсент, пусть моя боль будет вашей заслугой, хотя вы не можете знать, кто я и зачем шлю это письмо. Считайте это угрозой или предупреждением, признанием в любви или обвинением в холодности. Я не имею больше возможности продолжать, время не моя привилегия. Прошу простить за непонятность, но это все что я могла себе позволить написать вам. Я роняю слезы на вашу честь, вашу свободу, вашу жизнь. Никогда не люблю. Навсегда не ваша.
До свидания.

P.S. не пытайтесь узнать, кто автор, потому что я вас больше не вынесу. Мы слишком долго не имели возможности быть вместе.
P.P.S. вы должны мне поцелуй».

Наверное, со стороны у меня было лицо человека, случайно наступившего на грабли. Что это за бред? О, боги, как я жестоко ошибался…
Любовные письма много-много лучше надушенной писанины безумный дамочек, страдающих манией преследования…
Я опрокинул на себя всю лоханку с водой, тряхнул мокрыми волосами, разбрызгивая капли по мрачной страшной комнате моих ночных кошмаров… Брр… Чтобы еще раз сюда занесло…
Наскоро одевшись, я хлопнул входной дверью, как-то не очень страдавшей от отсутствия замков и смазки петель… Скептически поморщившись от громкого удара, я слетел вниз, чтобы лестница не успела развалиться, пока я спускался.

*из воспоминаний Винсента Ришелье*

Я проснулся в холодном поту, и что-то внутри еще не перестало судорожно хвататься за воздух. Перед глазами все еще стояла девушка-нимфа, поднимающаяся над поверхностью воды. Куда она идет? В небо?
Я тряхнул головой, отгоняя полуночный бред. За окном уже взошло солнце и доносился шорох суеты, какая может быть только в маленьких провинциальных городах. В столице утро похоже на рой ос, несущихся по своим делам, а здесь…
В дверь постучали.
Черт, ну почему они не могли подождать хотя бы пять минут?! О, если этот город так грязен и отвратителен, то почему ему не оставить меня в покое? Я поднялся с кровати, которая недоброжелательно скрипнула, кое-как оделся, но волосы… Стричь, стричь и только стричь, а с модными локонами по провинциям не погуляешь.
- Какого дьявола вам надо? – мне показалось, что вежливый тон как-то не соответствовал словам…
- Простите, господин Ришелье, но я думал, что вы уже встали…
- Который час?
- Половина одиннадцатого.
Проклятье! Полдня коту под хвост… И никто не мог разбудить… Я откровенно злился, потому что головная боль, которая соизволила внезапно о себе напомнить, и кошмар, который все еще не хотел забываться, действовали на нервы. Хотя никаких дел у меня не было и быть не могло, а в столицу я не торопился, следовало успокоиться и поехать на прогулку верхом. Вечером я обещал посетить губернатора.
Тут я вспомнил о ресторанной певице, проступившей как бы сквозь сон.
- Господин Ришелье?
- Простите, задумался,- какой-то я вообще рассеянный стал.
Передо мной стоял невысокий слуга в потрепанной ливрее, держащий в руке пару конвертов, и нервно смотрел в мою сторону. Интересно на кого я похож?
- Так что вы мне хотели передать?
Слуга внезапно смутился и потупился.
- Ну, это ваши письма, а еще губернатор просит вас выступить на сцене нашего городского театра. Понимаете, к нам так редко приезжают гости…- маленький человечек смущенно затеребил ворот ливреи,- Горожане были бы рады, увидеть вас…
- Но как? Я же не могу…- Внезапно меня поразила мысль. Что я никогда не играл на сцене один. Сам с собой, – так быстро подготовиться, так что через пару дней я с удовольствием, а сейчас вы меня простите, но я желал бы привести себя в божеский вид и пойти на прогулку.
- Да-да, конечно. Не смею вас более задерживать.
Он кивнул, и каблуки застучали по шатким ступенькам гостиничной лестницы.
Я еще пару минут посмотрел ему вслед с какой-то ностальгией, а потом в зеркало уже на себя и с ужасом…
Отвратительное утро. Какие-то письма в конвертах я бросил прямо на незастеленную кровать. Потом прочитаю, когда вернусь, а может, и вовсе сожгу в камине внизу. Письма всегда красиво горят, особенно когда в них хранится чья-то память и чувства.
Меня привлек только запах духов, иначе я бы даже и смотреть не стал эту будничную писанину…

*из воспоминаний Винсента Ришелье*

Грязные обои, грязные простыни, грязные полы… Да вообще меня передернуло, едва моя щека коснулась подушки. Я с досады выкинул все это барахло в распахнутое немытое окно. Лучше спать в собственном чемодане, чем здесь.
Мне было противно, плохо, от выпитого кружилась голова, а мысль пить воду надо из графина на прикроватном столике подвергла меня в первобытный ужас. Лучше я умру так просто. От старости.
Мне удалось уснуть лишь под утро, когда небо начало розоветь и соловьи уже не пели. Мне приснилась Ви.
Мы шли по тенистой аллее, где-то в глубине заросшего старого парка, где и я, и она когда-то бывали, но давно забыли о том, что именно здесь хранилась наша тайна. Мы шли молча, держась за руки, переплетая тонкие пальцы, она чуть заметно улыбалась такой прозрачной утонченной улыбкой. Я любовался ее тонкими бровями, изогнутыми в прихотливом удивлении и ожидании. Я не мог поверить, что рядом идет чужой мне человек. Я не хотел в это верить.
Под ногами шуршали листья, один маленький оранжево-бурый пристал к ее маленькой атласной туфельке, подол ее платья касался земли, мои сапоги едва слышно утопали в мягком ковре. Ветви свисали низко, изредка я задевал их, и на меня обрушивался водопад мокрых от дождя опадающих листьев. Мы смеялись, наши голоса нарушали одинокое безмолвие леса.
Деревья укоризненно смотрели на нас свысока, давая осознать, что мы своей любовью и смехом оскорбляем древнюю твердыню.
Она вела меня лабиринтами тропок, плутая вдоль озер, лужаек, укромных уголков. Это была ее новая, совершенно чуждая, но увлекательная игра.
Мы остановились у темного пруда, из которого выходила девушка. Скульптура казалась живой в неуловимой игре света в кронах лип.
- Я никогда прежде здесь не был. Почему?
Ви улыбалась. Холодно и жестоко.
- Поцелуй меня. Я покажу тебе кое-что.
Я был опьянен ароматом ее пряных духов и ее притворной страсти. Я все еще не мог поверить в то…
- О, Ви. Вы прекрасны, - наши губы соприкоснулись в поцелуе.
Она прильнула ко мне, зарылась в мои волосы, порвала воротник…
Мы были слишком рядом.
Когда она толкнула меня в пруд, я все еще чувствовал вкус ее нежных бледных губ.
Пруд оказался бездной.
- За что, Ви? Я…
- Вас больше нет, Винсент. Есть только актер по имени Винсент Ришелье. Да, не забудьте передать ему привет от меня.
Падая, я расслышал удаляющийся звук каблуков и ее смех.

Меня бросило в жар, и я сел на кровати, очнувшись от кошмара.
За окном наступил новый день.

Это цитата сообщения несказки_о_сказках Оригинальное сообщение

Смысловая бессмысленость

Говорят, когда человек уходит из этого мира – гремит гром. Еще говорят, что тогда кричит сова или ворон, или лает собака в ночи…
Мы не думаем об этом чтобы не впадать в грусть или отчаяние. И начинаем думать когда уходит кто-то из наших близких…
Почему?
Мы об ушедших думаем хорошо, а о тех, кто еще рядом с нами – плохо…
Почему?
Мы думаем, сколько мы еще не успели сделать с теми, кто уже ушел. Но не думаем о том, сколько сделали уже…
Почему?
Когда уходят наши близкие, мы считаем что они уносят с собой часть нас. Но мы не считаем что мы несем дальше часть них…
Почему?
Мы не считаем важным улыбнуться знакомому или помочь тому кто рядом. Постоянно думаем о своих проблемах. А когда узнаем, что эти люди уже почти закончили свой путь здесь, сразу находим и время и силы делать для них все. Но разница лишь в том, что мы чуть точнее узнали, что смерть уже коснулась плеча человека.
Почему мы так себя ведем? Смерть постоянно рядом – за нашей спиной. Она готова в любой момент коснуться нашего плеча и увести нас отсюда…
Почему же мы чувствуем впереди бесконечность и что у всех есть долг перед нами?
Я знаю ответы на эти вопросы. Один ответ.
Беда в том, что и остальные знают, а потому он не произведет впечатления и ничего не даст. Все будут и дальше так поступать. А некоторые и дальше спрашивать…

Никогда не зовите смерть раньше, чем она позовет вас…

*из воспоминаний Винсента Ришелье*

Я просидел не меньше получаса, утопая в дымном мареве и приторно шепчущем голосе, хотя несколько раз порывался уйти. От отвратительно сладкого портвейна меня мутило, и по спине ползали мурашки. Я хотел убежать прочь, но не мог подняться с места. Я должен был видеть ее лицо, только потому что меня гипнотизировал ее голос. Внезапно я понял, почему здесь сегодня собралось так много народа. Так я раз за разом наполнял себе стакан из грязного хрустального графина, пока перед глазами не осталась только тонкая фигурка на импровизированной сцене.
Тогда я поднялся и, пошатываясь, направился к певице.
Какой-то сонный официант пытался меня остановить, но я слишком сильно желал знать…
- Сударь, вы пьяны. Сядьте, пожалуйста, иначе мне придется сопроводить вас…
Я отмахнулся.
- Оставьте. Я трезв, как никогда,- и прекрасно чувствую, как мысли плавно утекают в никуда, а еще вру без тени раскаяния…
Мужчина не ослабил хватки, а лишь потащил меня к выходу.
Я механически откинул волосы со лба и улыбнулся абсолютно нагло, как улыбаются только актеры.
- Полегче, друг. Лучше скажи, кто эта милашка, что так дивно поет? – я хотел добавить "бездарные композиции", но воздержался. Мало ли, вдруг хозяин их заведения сам придумал…
- А, тогда что ты сразу не сказал? Иди и сам спрашивай, - официант отпихнул меня и поплелся куда-то в глубь зала.
Я неслышно прокрался к сцене. Пьяная наглость тянула меня на подвиги.
И тут я разглядел ее черты…
Боги, как она была похожа на Ви… Ви, о Ви, как я любил вас… Длинные тонкие пальцы, унизанные кольцами, темные миндалевидные глаза, высокие скулы, тонкий гибкий стан, по моде затянутый в атлас… Прости, дорогая, актеры так непостоянны, а светские львицы редко так долго увлекаются актерами… Много времени утекло с тех пор, а случайная встреча в Королевском парке этой осенью… Глупость. Случайность. Вы постарели, Ви. Я… Все еще помню ваши прохладные, но пылкие, такие искусственно-аристократические поцелуи. Зря, о боги, зря вы пытались что-то вернуть. Вернуть что-то давно погибшее под слоем пудры и грима. Или… Вы играли. Я учил вас игре, помните? Проклятые дни нашего единения. Я ненавижу все, что связано с вами, Ви. Вы сделали из меня профессионального актера. Вы пропитали нарочитым притворством все, что тогда еще жило во мне. Я до сих пор чувствую едкий запах мускуса, запах вашей страсти и аромат вашей прихоти.
Я ведь так и стоял, пока воспоминания проплывали медленно перед одурманенным дешевым пойлом сознанием, тут я наконец сообразил, что пора прекращать эту пьяную сентиментальность.
Певица разглядывала меня из-под полуопущенных ресниц.
- Могу я узнать ваше имя, прелестница?
Они улыбнулась очаровательно и вместе с тем томно. Профессионально.
- Вивьен. Не угостите меня шампанским?
Меня передернуло.
- Я приду завтра, Вивьен. Вы же будете меня ждать?
- Всенепременно.
Она улыбалась, когда я нетвердой походкой покинул зал. Мне было приятно, что алкоголь возродил эти странные переживания. В другой раз я бы и внимания не обратил на какую-то ресторанную певичку.
Хотя я хотел уехать как можно скорее, задержался еще на пару дней.

Это цитата сообщения Aardappel Оригинальное сообщение

mother night

Настроение сейчас - ?!

В тот вечер было на удивление звездное небо - я просто не имел права упустить этот шанс, так редко предоставляемый моим серым городом. Медленно пробираясь в мертвой темноте сквозь паутину железных труб, я наконец выбрался на крышу своего дома. Впервые за последние несколько дней я вдохнул эту палитру запахов полной грудью, со безумным наслаждением. Затем я увидел его. Он сидел лицом ко мне, будто ждал меня. Его глаза блестели, отражая пламя свечи, стоящей у него на коленях.
- Я знал, что ты придешь. Ты всегда приходишь.
Я подошел к нему и, не говоря ни слова, прилег рядом, устремив взгляд в бесконечность звезд. Месяц был ещё совсем маленький, похожий на обкусанный блин...

Я взял дымящийся блинчик в руку и разом отхватил приличный кусок.
- Бабушка, бабушка! Смотри! Я сделал месяц!
Бабушка снисходительно улыбнулась и посадила меня к себе на колени. Но я не давался. Пытаясь просочиться сквозь бабушкины руки с очередным блинчиком, я радостно визжал, как маленький поросенок... Масленница был мой любимый праздник...

Воспоминания отпустили меня так-же внезапно, как и нахлынули. Я влюбленно смотрел на небо, увидев в нем свое детство. На душе стало по-детски тепло, все проблемы отошли на второй план, открывая дверь чувству ностальгии...
- ...Видишь те две звезды?
Мой взгляд проследил движение его руки - как раз возле месяца висели две яркие звездочки, будто нарисованные неопытным художником на небесно-темном полотне.
- Если наклонить голову влево, эти две звезды вместе с месяцем образуют сияющую улыбку.
Моя голова под давлением любопытства сама по себе наклонилась и я увидел то, что произвело на меня несгладимое впечатление. Нет, это была не улыбка - это был оскал. Казалось, будто лицо смеялось над нами, мерцая своими белыми как снег глазами. Я с силой закрыл глаза. Когда я их открыл, видение исчезло - на меня смотрело добродушное личико неба.
- Быть может там, на одной из тех звезд, кто-то тоже смотрит в бесконечность...
- Не думаю, что кто-то ещё кроме людей может заниматься такой ерундой вместо того, чтоб совершенствоваться.
- Но это делает нас особенными.
- Над нами смеётся вся галактика.
Я поднялся и подошел к краю крыши. Легкий ветерок пытался спутать мои волосы, но я не замечал его. Я не замечал ни воя сирен откуда-то снизу, ни веселую песенку своего собеседника. Я завороженно смотрел вдаль, где с шумом в воздух взлетала радуга цветов. Шары, звезды, разноцветные фонтаны...
- С праздником.
Звуки салюта заглушили его слова. Он стоял совсем рядом, только тогда я увидел ту грустную улыбку на его лице, ту леденящую безысходность в его глазах. Он подошел к стенке и, облокотившись, медленно сполз по ней вниз.
- Знаешь, я всегда хотел умереть, глядя на звезды.
- Не повторяй моей ошибки...

В прошлом году это было восресенье. Теплое майское воскресенье. Я помню все, знаешь. Как там, на небе? Тепло или холодно?
[400x340]

*из воспоминаний Винсента Ришелье*

В последний раз я был здесь около пяти лет назад, когда вывеска над единственным во всем городе театром сохраняла еще хоть какие-то краски. Паршивый город, подобно всем провинциальным городам с замашкой на столичные привычки. Клубы, рестораны, салоны… Отвратительные заведения, кишащие клопами и тараканами. Но больше всего меня удивляло то, что все без исключения жители, а точнее представители здешнего света, верили, что третьесортная забегаловка с поваром-самоучкой может называться «У королевы» и считаться самым дорогим и шикарным рестораном, а старенький домик с нештукатуреными последние пятьдесят лет стенами – местом собраний высшего общества.
Я был здесь проездом и до сих пор с содроганием вспоминаю стены с остатками когда-то розовых шелковых обоев в самой респектабельной гостинице.
Я попал сюда как раз в тот момент, когда глава захолустной элиты давал бал. Несмотря на то, что мне почти успела приглянуться дочка губернатора, я сбежал уже со второго танца, который мне предстояло подарить ее матери, похожей скорее на гоблиншу, чем на графиню. Ужасная музыка бездарного оркестра настолько приглушила мой слух, что я не сумел расслышать раздавшиеся за моей спиной осуждающие шепотки. Да и вообще весь этот городишко подводил меня к мысли об убожестве мира в целом и ничтожестве человека. Воистину, эта дыра – рай для философов, только в тот момент мне было настолько тоскливо, что хотелось покончить жизнь самоубийственным заказом ужина в ближайшей харчевне, чем я не преминул заняться.
Пожалуй, это было самое разумное на тот момент решение.
Я переступил наполовину сбитый порог и окунулся в дымное окружение отвратительно грязной забегаловки. С опаской я присел за свободный столик (странно, что наличие оного оказалось сущим везением, потому что будь я в здравом уме, то ни за что бы не сунулся в это сомнительное заведение), и, попытавшись положить руку на столешницу, тут же ее отдернул: моя ладонь коснулось чего-то липкого. Пришлось тут же выуживать надушенный платок и вытирать эту дрянь, пока омерзение не переполнило меня окончательно.
Тут сквозь шум и гвалт местных посетителей раздалась музыка и я расслышал мягкий голос ресторанной певички. Диапазон не ахти, но для получаса сойдет: мой абсолютный слух может и отдохнуть, если конечно эта трактирная певунья не начнет петь оперные арии.

*некромантия*

В безлунную ночь мы собирались у высоких ревущих костров и кидали высушенные букеты трав в огонь, снопы искр взлетали в небеса. Мы танцевали на руках в пьяном угаре безумные ритуальные пляски. Духи витали рядом. Я чувствовал их шепотки и сбившееся дыхание на шее, их влажные поцелуи на теле. Я растворялся в дурмане и ритме. Мы предсказывали конец света. И он пришел.
Нам указали путь, окунули головой в колодец со звездным небом на поверхности. Я видел только лицо ребенка, еще едва только увидавшего свет. Нам сказали: «Это мессия. Он помешает нам. Уберите его с дороги».
Одни оборачивались воронами и срывались с мест, улетали в туман ночи, другие перекидывались в волков и, шурша лапами по траве, растворялись в сумерках. Я слышал рев костров. Все ушли, лишь я продолжал безумную пляску с тенями. Я переживал каждый такт, и они вторили моему тяжелому дыханию, я прикасался к их бестелесным губам. Мы пережили эту ночь в бесконечной жаре и дурмане.
Утром я в одиночестве поплелся по смутным очертания дороги. Я помнил размытые контуры видений, посланных в ночь безумия. Все ушли, и лишь я сбился с тропы.
Перед глазами маячили призраки созвездий, навеянные дурманом и дымом. Мои ноги в высоких сапогах бесшумно ступали по ковру из листьев и зеленевшей ярким пламенем траве. Следов не было. Звуков не было.
Нас научили быть незаметными рефлекторно. Если только я не хочу быть замеченным. Мое право быть тенью или человеком, зверем или ветром.
Солнце хотело сжечь меня, но я оскалился и опустил шляпу ниже. Тень скрыла лицо. Мой черный силуэт ненавидело все живое. Я нес смерть. Я был смерть.
Я пришел раньше, хотя заплутал. Я пришел один, хотя они ушли раньше. Я взял младенца на руки и…
Я полюбил это маленькое нежное личико сильнее, чем жаркое дыхание огня на шее, чем влажные призрачные поцелуи.
И обнажил черненый нож с волнистым лезвием и…
Пронзил им черное сердце слетевшего с ветки ворона.

Они приближались со всех сторон. Они ненавидели. Я чувствовал их злобу и ядовитую ненависть кожей. Тогда я схватил ребенка и побежал.
Нож вонзился под лопатку, я чуть не захлебнулся своей кровью.
Только я не мог умереть. Тогда смерть была моей любовницей.
Мы смогли уйти.

*погоня*
Он удрал, сжимая в руках ребенка. Мы не смогли догнать, но кажется зацепили. Мой лучший нож остался в его костлявой спине. Надеюсь, не зря.

Черемуха зацвела, а воздух пахнет медом, и мне тепло. Мне душно. Я задыхаюсь, солнце растворяет меня. Мои глаза пропускают ультрафиолет.
Здесь слишком пыльно, чтобы я мог идти дальше. Вон та дорожка петляет рядом, а нам не по пути, простите. Вы идете к миру? На землю? О, понимаю... Вы безумны. Я тоже был безумен.
Теперь я безумен несколько больше, чем вы. Я иду гулять в пекло к сумеречным соловьям на кленовых ветках.
Я их люблю не меньше, чем ваше присутствие.
Я отвратителен в словоблудии, не правда ли? Все мы к нему склонны. Правда некоторые называют это гениальностью. Я - нет.
Все слова уходят в небо к богам. Поэтому боги тоже безумны от этой так называемой гениальности.
Весна - стервозная мадам с крашеными в красный волосами, губами и ситцевым платьем. Она так непохожа на Осень. Осень меня раздражает больше. С Весной хотя бы можно договориться. Она эстет, поэтому я у нее на особом счету. И от ее духов меня мутит и снятся замки.

А вам никогда не казалось, что Изилмэ давно уже умер?

Дождь пахнет медом и листвой, скорее березовой, чем кленовой. Я видел свои шаги на асфальте. Я ходил по зеркалам реальности.
Ветер пел тихие грустные песни о любви, чаще безответной или ушедшей. Его песни меланхоличны.
Дождь танцевал со мной танго в фонарном свете, я вдыхал запах вечера, бежевого неба.
Моя весна наступила пару лет назад.

Быть может, это странно, что так происходит, но каждый год мы помним, мы верим. Мы не имеет права не Помнить.
И страшно думать, что как-то однажды утром едва поднявшись с постели, оказались под огнем и металлическим дождем снарядов, вместо объятий любимых в объятиях-тисках страха и ужаса сотни, сотни и тысячи молодых, совсем еще не знавших жизни.
Они видели, как на глазах умирают друзья, как превращается в ничто родная земля, как от теплых очагов остаются лишь каркасы, как поля орошаются кровью и как солнце закрывают крылья бомбардировщиков.
Их лица, совсем еще юные, обагряются кровью, их глаза, влюбленные и наивные, закрываются навсегда.
И столько надежды было оттого, что вера никогда не исчезала. Она пела им песни у солдатских костров, подавала ленты снарядов на передовой, грохотала выстрелами, ударяла отдачей от ружей, гнала вперед, двигала ноги, когда не было никаких сил, заставляла сердца биться, когда опускались веки.

Сколько слез было пролито, сколько писем, полных любви и той человеческой чуткости, которая пробуждается только в самые трудные моменты жизни, было написано…

Сколько жизней прервалось в безумной пляске кровавых дней и сколько спасено.
Поэтому мы не имеем права забывать.

[483x350]
В лесу прифронтовом

3:14 мин, 3.82 Мб.

liveinternet.ru/community/poetry_castle/

Добро пожаловать...

В этих бездонных туманных глазах он видел только мрачную безысходность. Они тлели изнутри томным сиреневым огнем и манили в бесконечную даль, прочь от земли, грязных переулков, узких улиц, бездарных ресторанных певиц, повес-саксофонистов. Он ненавидел гипнотизирующий взгляд и в то же время не мог оторваться… Это было подобно наркотику.
Приторно-сладкий яд нечеловеческого обаяния. Длинные ресницы, опускаясь, касались бледных щек с нежным румянцем, отбрасывали тени…
Каждым своим вздохом они вытягивали из него жизнь и способность мыслить. Только эти волшебные чарующие, пьянящие глаза цвета ночной фиалки и запах духов…
Комнату наполнял дым от курящейся палочки на серебряном подносе. Опиум.
Он ненавидел расширенные зрачки напротив и в то же время был не в состоянии убежать прочь. Он ненавидел с новой силой, его передергивало от внезапно подступившего отвращения, но… Его манили глаза, чуть пылающие в дымном полумраке, и казалось, что зрачки пульсируют в такт с его сердцем…
Его снова и снова охватывало бешеное чувство странного наслаждения собственной ненавистью и страстью. Его влекло в дурман…
И тонкая струйка сизого дыма, подымающаяся от курительной палочки, заползала в мысли, размышления, отравляла наркотической искаженностью все чувства…
Его знобило от накатывающих приступов дурноты и влечения, кидало то в жар, то в холод и каждый раз расшибало пелену наслаждения забытьем о бархатные фиалковые угольки. Они разъедали его дремоту и прогоняли прочь сладость бесконечно пьяного, отуманенного сознания, но оставляли горечь во рту от сладкого дыма, спутанность, болезненную неясность мыслей.
Гипнотический взгляд из-под полуопущенных ресниц манил еще сильнее, чем прежде, и вот он уже не в силах был сопротивляться, утопая в невыносимом вареве отвращения и влечения, бреда и страсти…
Перед глазами поплыло, и комната закружилась… Но взгляд ровно мерцал. Он был вечен и…
Тогда он разбил зеркало.

Muse - Uno

3:38 мин, 5.79 Мб.

[454x699]
Такими тонкими пальцами, почти прозрачными, она держала тонкую ножку бокала игристого вина. Оно было цвета крови.
Ее синевато-черные глаза горели изнутри мрачным, первозданным огнем холодной ненависти. Она видела насквозь сидящего напротив человека. Он ей чем-то нравился.
Принц небрежно смахнул локон со лба и поправил серебряный обруч. Поежился. Как-то неприятно было находиться под ее пристальным невероятно холодным изучающим взглядом. Он изо всех сил старался сделать равнодушный, немного вальяжный и непринужденный вид, но не слишком преуспел в этом неблагодарном занятии.
Ее черные абсолютно прямые волосы были перевиты жемчужной лентой и от этого казались еще более темными. Кожа ее мерцала бледным молочным светом. Тонкое запястье увивал филигранный браслет черненого серебра.
Ему казалось, что она несет что-то страшное в себе, какую-то непредсказуемую силу.
Королева.
Он был принц, а она королева. Наверное, в этом и заключалась вся разница…
Хрустальный бокал тончайшей работы смялся в его руках, тонкая струйка крови змейкой побежала под белоснежный кружевной манжет.
- Черт!- выругался принц и судорожно начал искать надушенный шелковый платок.
Уголок ее рта изогнулся, левая бровь приподнялась.
- Вы так и не научились вести себя подобающе принцу, милый друг. Ваша кровь ценнее этого безумно дорогого старинного бокала. Будьте осторожны в следующий раз.
С этими словами она плавно поднялась и, шурша синими бархатными юбками, выплыла из залы.
В который раз он пожалел, что она была его матерью.

Я никогда не сожалел. Никогда не плакал. Никогда не мечтал. Хотя, может, мечтал, но не хотел в этом признаться. Я жил. Потому что верил только в эту самую простую, нормальную жизнь.
[525x700]

Никогда не говори, что вернешься, если прекрасно знаешь, что обратной дороги нет.

Я ушел, оставив запах осени.

Я вернулся принеся на крыльях снег.

Я черен как смерть и безумен как жизнь.

В этом и есть моя проблема.