- Знаешь, как больно?- шептала она.- Очень больно, да, больно и страшно. Мне все это время было больно и страшно, а еще одиноко, да, будто бы вместо меня живет другой человек. И будто бы не я иду по улице, а кто-то другой, а я только кричу ему вслед, что, мол, ты не знаешь, куда идешь, не помнишь дороги, а он, не оборачиваясь, делает жест рукой – неужто теперь не все равно, да и есть ли разница, куда идти, если идти все равно некуда?

Эжен пришел вечером, когда солнце золотистым маревом залило комнату с завешенным пианино. Его тихие шаги по паркету, по белому пуху, она еле различала. Сердце слишком громко ударялось обо что-то в груди, она старалась не дышать, чтобы слышать, чтобы только не было тишины.
- Эжен, милый, - Франческа бросилась ему на грудь и разрыдалась. Он гладил ее по волосам и что-то шептал, но слова сливались в тихий шелест, она не понимала ничего, да и не хотела понимать. – Ты здесь, ты рядом…
Юноша не улыбался. Страх ушел, оставив в глазах только бесконечную нежность, но даже эта нежность изменилась. Скользила какая-то обреченность в выражении его печальных глаз, эта обреченность появилась после второго августа и теперь затапливала все вокруг, каждый уголок Франции, разливалась в домах, в городах, в гостиной с занавешенным пианино, в глазах красивой женщины, рыдающей в его объятиях.
Он понимал, что жизнь не будет прежней. Близость Франчески, возможность быть вместе каждую минуту уже не казалась такой манящей. Сознание вины перед Феликсом, уехавшим на утреннем экспрессе, не покидало Франческу ни на секунду. Она боялась смерти, панически, до ужаса, так, что даже мысль о возможной гибели мужа вызывала у нее истерику.
- Тише, тише, все будет хорошо, - методично шептал Эжен.
Ампула мелькнула в его ловких тонких руках, он аккуратно срезал верх, наполнил шприц.
- Сейчас все будет хорошо, все хорошо, - игла вошла в синюю вену на ее бедре.
...

[показать]
Мне ли твоею быть, странница,
Долю твою испить горькую,
Холод ночей делить, маяться,
Сон твой росой омыть зорькою.

Мне ль тебе песни петь грустные,
Струны рукой ласкать звонкие,
Вечный твой лед разбить чувствами,
В сердце любовь зажечь долгую.

Мне ль твой костер беречь гаснущий,
Снова огонь раздуть пламенный,
Ты ж улетишь опять ласточкой,
Руки сожжешь мои пламенем.

Мне ли твоею быть спутницей,
Пылью дорог дышать терпкою
Песни чужие петь, путаться,
Ложе листвой стелить, вербою.

Мне ли твоей дышать вечностью
В сердце тебя хранить, в памяти,
Лишь о тебе мечтать с нежностью,
Снова любовью жить пламенной.

Ты же уйдешь опять поутру
Мне же глотать всю боль заново,
Пепел любви своей – по ветру,
Сердце опять покрыть ранами.

[300x463]
Дождь, и холодно, так что сводит костяшки пальцев. я никогда не мог скрывать слова где-то глубоко, как не мог вести дневников, я пытался говорить, но мог лишь бессмысленно улыбаться.
.............................................................................................................................................

Апрельское небо задумчиво смотрит на нас,
Я верю, однажды кто-то сожжет мои письма.
Когда я уйду, туманом сокрытый от глаз,
Тогда под ногами шуршать будут желтые листья.

Зачем мы живем? Зачем поколение ангелов
Падает вниз на шершавый асфальт кольцевой?
Быть может, теперь, а может навечно изнанкою
Жизнь обернулась, и стал я чуть-чуть неживой.

Быть может, нарочно для нас отделили чертой,
Черное, белое, серое – цвет для чужих,
Нам говорят, что у ангелов нет за спиной
Крыльев обугленных, крыльев погибшей любви.

Сказок безумных, жестоких я слышал сполна
Ангел не плачет, и ангел не будет влюблен.
И вот он горит, и рыдает, и кровью – слова.
Шепот бессмысленный: «Мы никогда не умрем».

Он пришел и на следующий день, и через два дня, как нежный сон. Она отдалась ему вся, без остатка, так, что казалось, ее выпил кто-то изнутри, она отдала ему всю любовь, на которую только была способна, так, что когда он уходил, внутри щемило пустое сердце, тянущей, вяжущей болью ожидания. И она ждала, каждый вечер сидя на веранде, ждала, отмеряя каждую секунду одиночества.
Жизнь во сне, жизнь для нежного мальчика. Ей как-то стало казаться, что если она прекратит писать ему письма каждый день, перестанет звонить ему ночами, чтобы хотя бы на секунду услышать его тихий шепот, полный нежности, то она просто перестанет жить.
Для кого жила она все это время? Зачем? Разве не сейчас она начала жить? Что такое эта жизнь, если нет рядом его мягких ладоней, его светящихся глаз. И каждое слово – люблю, люблю, люблю.
Золотистая жидкость на дне бокала, золотистая жидкость на дне его глаз – все сливалось в один образ. Эжен.
Она жила ради него, только для него и не для кого больше.

Эжен, всклокоченный, раздетый лишь наполовину, резко дернулся, когда дверь спальни распахнулась.
На пороге стоял Феликс, он был мрачен и зол. И, хотя он старался сохранить самообладание, на его виске пульсировала вена.
Франческа лениво приподнялась с подушки.
- Привет, дорогой, ты так рано сегодня…- она потянулась и зевнула.
У Эжена на лбу выступил пот, губы были белы, как мел, и было видно, как страх охватывает его с новой силой. Феликс подошел к нему, схватил за расстегнутый ворот рубашки, приподнял над полом, ткань треснула, Франческа закричала, закрыв лицо руками.
- Ты! Убери свои грязные декадентские пальцы от моей жены, ублюдок! Вон!
Мужчина выпустил воротник из рук, и юноша, опрометью бросился вон, на ходу потирая покрасневшую шею. В его глазах стоял животный ужас.
Лишь только внизу хлопнула входная дверь, Феликс сел на край кровати и захохотал, содрогаясь всем телом.
Женщина осторожно поднялась с постели, шелковая сорочка едва прикрывала ее стройное тело.
- Ты убьешь его?
- Дура, – сквозь смех выговорил мужчина.- Этот жалкий трус сам себя убьет. ...

Я счастлив, знаете. Мир перевернулся, дождь пошел, я вымерз и поэтому пришлось искать зонт. но какое отношение имеет зонт к тому, что я вымерз? черт его знает, честно говоря... зонт меня не спас. и даже не согрел. ненавижу зонты. они абсолютно бесполезны и безнадежны. еще я ненавижу машины, считающие своим долго облить меня грязью с ног до головы, ненавижу автобусы, где меня впечатывают во все поручни/двери/людей, ненавижу метро, где в поездах советуют не паниковать, пока мы стоим в тоннеле на протяжении 15 минут, где я ел мороженое после сложных маневров мимо тетушки в будке, где на меня нападали странные люди с претензиями на метсо моей тени...
в общем. я за любовь во всем мире.
да-да, я знаю, о чем вы сейчас подумали. *подмигнул*

[371x480]
И вот снова иду я по улице,
Под холодным и мелким дождем,
Красноглазая мокрая курица.
Жаль, к пальто не пришит капюшон.

Я пишу несусветные глупости.
Обо всем и совсем ни о чем,
Я творец беспорядка и тупости,
Замороженный этим дождем.

Мне б согреть мои красные руки:
Нет карманов на красном пальто,
И вообще я умру здесь от скуки,
Каждый день все одно, да одно.

Каждый раз, когда глупые капли,
Попадают за мой воротник,
Я скачу, как подбитая цапля.
Жаль, что зонт мой геройски погиб.

Мне сейчас не хватает фотографа,
Чтоб мученья заснять… Не судьба.
Но мне льстит, когда просят автографы,
У таких идиотов, как я.

 

Феликс задумчиво пил кофе из фаянсовой чашки, в пепельнице перед ним дымилась сигара. Он сидел на террасе, поэтому утренний туман мелкими капельками оседал на его черных волосах.
Франческа появилась из-за полупрозрачной развевающейся занавески, одетая в шелковый пеньюар, ее волосы растрепались и каскадом кудрей вились по плечам.
- Доброе утро, - мужчина изучал ее взглядом поверх чашки кофе. – Решила вернуться?
- Я всегда возвращаюсь, мне некуда идти больше.
- А хотелось бы? – он с равнодушным видом сделал глоток горького горячего напитка.
Она молча опустилась в плетеное кресло и закрыла лицо руками.
- Хотя бы сейчас ты мог бы промолчать?
- Нет. Я не люблю, когда ты ночами шляешься неизвестно с кем, неизвестно где.
- Тебе не все равно?
- Нет,- его глаза внимательно изучали ее лицо.- И даже если ты поставишь мне в упрек, что я ревную тебя к этому мальчишке, то напрасно. Я не ревную. Я успешнее его, богаче, старше и интереснее. Скажешь, что я самовлюблен. Это чистая правда. Прости, мне пора идти.
Она резко поднялась и подошла к Феликсу.
- Ты просто невыносим. Ты ужасный человек, ты можешь причинять мне боль каждым словом и этим пользуешься. Уходи! Давай, быстрее! Я не могу видеть тебя, твою усмешку! Каждый твой жест… О… Как я ненавижу! – она выхватила чашку у него из рук и бросила на полю. Осколки разлетелись по террасе.
Теперь Франческа стояла, бессильно опустив плечи, и тихо слезы катились по ее скулам. Феликс нежно обнял ее и прикоснулся губами к соленой капле.
Она вырвалась.
- Не тронь меня…
- Прости, - прошептал он, зарывшись в ее волосы, потом ушел.
Где-то далеко хлопнула входная дверь.

Эжен казался смущенным. Франческа стояла на пороге полуодетая и улыбалась.
- Проходи, кроме нас никого не будет.
На самом же деле в его походке и жестах сквозила какая-то расслабленность. Морфий растекался по сосудам, смешиваясь с кровью.
- Прячь глаза и помни. В каждой капле смерть, похожая на возрождение, - процитировала Франческа, перехватив взгляд расширенных зрачков.
- Любишь меня? У тебя есть кокаин?
Юноша сбросил пиджак, насыпал на стекло кофейного столика в гостиной полосу белой муки.
Они лежали на атласных простынях ее спальни, Франческа лежа курила, Эжен не отрываясь, смотрел ей в глаза.
- Твой муж, он…
- Боишься? Он не узнает ничего или узнает все. Не имеет значения.
- Но, Франческа, я люблю тебя… Иногда мне кажется, что я живу только ради встреч с тобой, ради твоего голоса… Я… Мне кажется, что меня нет больше, что все женщины, другие женщины исчезли, растворились в воздухе. Я живу только тобой, только тобой дышу…. И я умру, если ты не будешь рядом.
Он зарылся лицом в ее кудри, медленно и нежно целовал позвонки на ее шее, она прикрыла глаза.

- Тише, Эжен, молчи, не надо слов. Я никогда не буду любить тебя, ты же знаешь.
- Ты не оставишь меня теперь?
- Только ты волен уйти. Я остаюсь. Мне идти некуда.
- Не говори так.
- Я не умею говорить по-другому. У тебя есть еще кокаин?

[400x533]
За спиной хлопнула дверь, от сквозняка взметнулись занавески и пух закружи по комнате.
- Решила вернуться? – Феликс отвлекся от книги и впился взглядом в женщину.
- Мне уйти?
Мужчина пожал плечами, в его жесте сквозила усталость.
- Уходи.
Франческа опустилась на колени перед диваном, на котором сидел ее муж, припала щекой к его колену и зарыдала.
- Почему ты всегда хочешь причинить мне боль? Почему, ответь? Тебе приятно видеть мои слезы? Что же, смотри, я рыдаю у твоих ног. Ты добился, чего хотел.
Феликс захлопнул книгу, резко встал.
- Прекрати, Франческа. Твои вечные истерики мне надоели и… Посмотри мне в глаза.
Она отвернулась.
- Я жду.
- Нет.
- Опасные игры, думаешь я мало видел, чем они кончаются?
- Никаких игр,- она резко выпрямилась и широко распахнула глаза.- Доволен?
- Мне показалось, что у тебя зрачки расширены. Спокойной ночи, Франческа,- он прикоснулся сухими губами к ее щеке.
- И все? Что происходит, Феликс? Неужели ты ревнуешь меня к этому мальчику?
- Нет. Я устал сегодня. Много людей, много проблем.
На полпути из комнаты он остановился.
- И еще… Прости.
Она молча кивнула.
«Прячь глаза, они могут выдать тебя», - говорил Эжен. Мальчишка был прав.
Что для нее этот молодой поэт? Она сама не понимала, что влечет ее, взрослую женщину, к этому мальчишке.

Предвечернее солнце жарко светило, Монмарт просыпался. По пути им встретилась пара накокаиненых проституток с синеватыми лицами.
- Мой муж врач. Он сразу понял, что я принимала морфий.
Эжен улыбнулся, на щеке показалась нежная ямочка.
- Боишься? Что он сказал?
- Ничего.
- Он ревнует тебя?
- О нет, Феликс никогда не станет ревновать меня к тебе.
- Любишь его?
- Иногда люблю, иногда ненавижу.
Эжен взял Франческу за руку, они вошли в темное кафе, зала тонула в сигаретном дыме.
- Два абсента, пожалуйста.
Франческа закурила.
- Ты веришь в бога, Эжен?
- Я верю в себя и в Верлена. К черту метафизику, сегодня мы будем пить зеленый яд.

Почему-то говорить стало так легко, лицо Эжена казалось дьявольски красивым. Он походил на молодого бога, и крылья за его спиной отливали стальным блеском.
- У тебя крылья, ты ангел, - Франческа положила голову ему на плечо, поэт лениво курил сигарету, пуская клубы сизого дыма.
- Скажи, почему все женщины, которых я любил считали меня ребенком?
- Ты похож на ребенка, ты милый и скромный.
В темноте можно было различить металлический блеск его глаз, он смеялся, его голову венчала корона.
- Ты никогда не поймешь. Даже если я буду убийцей, развратником, маньяком или проституткой, меня по-прежнему будут считать ребенком. Невинным юношей с милой улыбкой. Ложь, а все верят. Люди… Настолько привыкли лгать, что неспособны верить правде.
Франческа запустила ладонь в его густые волосы.
- Ты ребенок, милый ребенок. И если ты вдруг меня полюбишь, все равно навсегда останешься для меня нежным юношей с головой в облаках. Я не смогу тебя полюбить как мужчину, никогда, - она поцеловала ямочку на его щеке.
- И ты… Ты тоже не понимаешь, это же моя трагедия. Я не могу вселять уважение, страх, я вызываю или жалость, или умиление. Как стыдно! Даже мои стихи… Их считают юношеским романтизмом! Как я ненавижу!
- Тише, тише, милый Эжен, тише…
При одной мысли, что она сегодня вечером будет спать в чужой постели, корона таяла, и жгучее чувство ревности заполняло сердце. Он не имел права чувствовать ревность.
- Франческа?
- Да?
- Можно я буду вас любить?
- Нет, Эжен, не нужно любить меня, я боюсь…
- Просто любить, не требуя ничего взамен, чувствовать лишь любовь к вам.
- Ты не сможешь. Ты слишком слаб, чтобы быть бескорыстным.
- Что же мне делать?
- Будьте рядом, Эжен, налейте еще абсента… Ты юный бог, у тебя крылья…

Проводив ее до дома, он возвращался темными улицами.
- Никогда… Ненавижу это слово. А ведь она права, я слаб, моя зависть тому доказательством, моя мелочность, ложь…
У себя в комнате он достал шприц, насосал раствора морфия и вколол в вену на бедре.
Сомнений не было. Он будет любить ее вечно. Так же сильно как и сейчас.

- Знаешь, почему я здесь? – она обвела взглядом небольшую комнату. – Я убежала из дома. Ты скажешь, что от мужа, от людей, которые меня окружают, но это не так. Никогда, слышишь, никогда я не бежала от людей. Всегда бегу от себя, все быстрей и быстрей, я боюсь запутаться, потерять лицо или то, что осталось от меня. К чему я иду? Не знаю, я давно не вижу ни начала, ни конца, я не верю в победу, я не верю в поражение. Все, что я говорю тебе сейчас пустое, забудь, - она обессилено опустилась на кушетку, шаль, оплетающая когда-то ее плечи, теперь была неаккуратно обмотана вокруг шеи.
- Сигареты есть?
Эжен, как и раньше, молча подал ей самокрутку, прикурил от спички. Она нервно затянулась.
- Молчи, не говори ничего, все, что ты можешь сказать, будет неправильно. Что ты знаешь обо мне? Все и ничего. Страшно? Мне страшно, когда люди вокруг знают о тебе все и ничего, они видят лица, никогда души и тем более никогда - чьи-то мысли. Мы слепы, как бы ни хотелось утверждать обратное. Я бегу от самой себя по старым следам в старые прибежища. Что даст мне этот путь? Попытку обрести себя? Ничуть, лишь больше запутаться, забыть прошлые ошибки, забыть многое… Я слишком часто забываю теперь. Страшно. А, может, вовсе не страшно? Не знаю, иногда я чувствую что-то похожее на страх, но это уже перестало иметь значение. Ты думаешь, наверное, что я сумасшедшая? Да, наверное, это и есть ответ на все вопросы.
Франческа утопила окурок в пепельнице.
- Можно еще одну?
Юноша безмолвно протянул ей новую сигарету.
- И каждый день, как вчера, как позавчера, как завтра, как через год. Все, что я могу теперь, лишь пустые разговоры. Феликс говорит – война, я молча смотрю в одну точку. Может, и война. Может, он ошибается. Война – всегда ненависть, всегда боль. Я никогда не была способна чувствовать ненависть. Иногда теперь я сомневаюсь, умею ли я чувствовать. И мы обманываем друг друга, кто дольше сможет вытерпеть, играть фальшивые роли, удерживать потрескавшиеся маски. В этой игре нет правил, именно поэтому я не знаю, как далеко я зайду, смогу ли остановиться. А теперь…
Эжен кивнул без улыбки, поднялся, достал из ящика стола шприц с мутно-желтой жидкостью, протер иглу спиртом, приподнял шелковую ткань юбки и уверенным движением всадил иглу прямо в вену.
Потом снова протер шприц спиртом, взломал ампулу и, наполнив дозатор, сделал себе инъекцию.
Через несколько минут не было ни боли, ни страха, лишь ровное спокойное созерцание.
И Эжен, и Франческа знали, что сейчас они властелины этого мира.

Они лежали на широкой кровати, его рука покоилась на ее груди. Франческа разглядывала поперечную морщину на лбу Феликса. Этот след прожитых годов придавал его спокойному красивому лицу особый шарм. Феликс курил, чуть прищурив темные глаза, отчего вокруг них скапливались паутинки мелких морщинок.
- Иногда я думаю, зачем ты женился на мне, Феликс? Ты никогда не любил меня и не полюбишь, тебе скучно проводить со мной время, ты ненавидишь моих друзей, критикуешь мои увлечения. Тогда зачем?
Он сбросил пепел прямо на пол рядом с кроватью.
- А разве ты меня не любишь? Я всегда придерживался мысли, что одной любви достаточно на двоих,- он улыбнулся и прикоснулся губами к ее щеке.
...

Эжен тихо сидел на террасе в плетеном шезлонге и задумчиво разглядывал собеседницу. Франческа была одета в легкое шелковое платье и ее темные волосы были завиты и собраны под сетку. В каждой ее черточке крылась какая-то потаенная вальяжность, лень и в то же время грация.
На столике в пепельнице дымились окурки самокруток и длинных дорогих сигарет.
- Ваша фамилия Романоф, вы случайно не принадлежите к правящей династии?- в лице юноши не было ни тени насмешки, он спрашивал совершенно серьезно.
Франческа рассмеялась.
- С чего вы взяли? Я вообще из Нового Орлеана. Муж привез меня сюда пять лет назад, с тех пор я не возвращалась на родину, да и не хочу. Никого не хочу видеть. Я будто бы сбежала от прошлого, от людей, которые меня любили или ненавидели, искали встреч или, наоборот, избегали, пугались серьезных разговоров, угощали коктейлями, приглашали на танец, писали письма… Все в прошлом, теперь я здесь.
Эжен внимательно наблюдал, как, увлекшись, она чувственно пыталась передать ему ощущение одиночества. Он понимал ее, прекрасно понимал, он и теперь, окруженный новыми людьми, порой чувствовал это одиночество, иногда абсолютно невыносимое.
- Вам одиноко? Вы приглашаете меня, чтобы разбавит одиночество? Не стоит, наверное.
Франческа резко обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Ее взгляд был так чист и пронзителен, что Эжен не смог его выдержать.
- Уходите? Уходите, я вас не держу. Я хотела говорить с вами.
- Я никогда не думал, что могу вызывать интерес у женщины, подобной вам. Я вообще лишь в этом городу оказался сразу в руках многих людей, они управляют мной, я сам, кажется, неспособен. Без их руководства меня ждет либо пистолет, либо морфий вперемешку с кокаином. Я слишком безволен, слишком глуп и сентиментален. Но я не хочу быть чьей-то игрушкой, Франческа. Прошу вас, скажите, что вы приглашаете меня не от скуки.
Она задумчиво прикусила нижнюю губу.
...

[500x398]
Летом начинал цвести тополь напротив дома, и, когда двери террасы оставляли открытыми, пухом устилался весь пол. Белые хлопья носил ветер, легкая занавеска колыхалась от прохладного ветерка.
Франческа сидела за фортепьяно и лениво перебирала клавиши. Ненавязчивая мелодия заполняла просторную светлую комнату, на столе в высокой вазе стояли белые розы.
На небольшом диванчике, несколько сконфузившись, напряженно сидел молодой юноша и смущенно мял в руках шляпу. Казалось, он хотел что-то сказать, но не решался, поэтому на его лице застыло странное выражение, будто слова вот-вот слетят с его губ и смешаются с нежными аккордами ноктюрна.
Франческа в последний раз коснулась тонкими пальцами клавиш и хлопнула крышку, юноша вздрогнул и тут же вскочил на ноги.
- Что с вами, Эжен? Уже уходите? Постойте, я велю подать чай, - женщина плавно поднялась со стульчика и теперь опиралась о пианино, отчего ее высокая тонкая фигура изящно изогнулась. Она была красива, а может, лишь казалась такой в свете заходящего розового солнца и на паркетном полу, усыпанном тополиным пухом.
Эжен невольно залюбовался ее силуэтом, когда порыв ветра ворвался в комнату и взметнул пух, закружившийся подобно снегу в воздухе. Он опомнился, лишь обнаружив на себе выжидательный взгляд.
- О, прошу вас, не стоит, я уже ухожу, мои занятия…
- Бросьте, к чему эта застенчивость? Мне нравятся ваши стихи, не стану скрывать.
Глаза у юноши мгновенно потеплели, как у многих поэтов, когда разговор заходил об их творчестве.
- Я очень рад, что они доставили вам удовольствие, но, право, мне уже пора…
Он неуверенно направился к двери, когда она распахнулась и вошла горничная с аккуратным фарфоровым чайничком и тремя кружками на подносе....

Не могу ничего писать. Я слишком несносен и замышляю недоброе...
Вообще весной я относительно сумасброден, упиваюсь солнцем и весенним настроением. Мне хочется покорять мир, но в то же время я лишь щурюсь на солнце. Привычка банальна, но в ней есть какой-то актерский пафос. Я полон идей, но пержде чем они во что-то выльются(да и выльются ли) пройдет немало ленивых часов прод лучами нежного солнца с книжкой в руке. Я читаю Фицджеральда "По эту сторону рая" понимаю, как же я люблю Фицджеральда.

...

[539x699]
Назойливо моросил дождь, и небо было по-осеннему серым и унылым. На фоне общей серости и скуки мрачновато вырисовывались богатые мраморные памятники и пышно оформленные надгробия.
У края недавно закопанной могила стояла тихая и невзрачная женщина с заплаканным лицом и что-то шептала в сомкнутые ладони, насквозь промокший и раздражительный кюре наскоро читал молитву, изредка бросая любопытный взгляд на странную пару, наблюдавшую за похоронами с приличного расстояния.
А ведь на пару действительно стоило взглянуть хотя бы по той простой причине, что имела она довольно необычный вид.
Мужчина, довольно молодой, но в то же время он мог оказаться намного старше, был одет в удивительно неподходящий по погоде черный фрак с огромным белым бантом вместо галстука, в одной его руке были трость с набалдашником и цилиндр, в другой рука его экстравагантной спутницы.
Возраст ее был совершенно неопределим. Высокую прическу венчала аккуратная шляпка с вуалью, скрывавшую половину лица за тонкой сеткой. Лицо ее было тщательно набелено, а губы четко обведены красным карандашом. Одна бровь нарочно была неправильно выщипана и от этого казалась поднятой.
- И за что мы его так ненавидели, Руж?- Мужчина попытался крутануть цилиндр и выронил трость, чертыхнулся, нагнулся ее поднять, окунув при этом полы фрака в самую грязь.
Сказал он это довольно громко, заплаканная женщина обернулась и, увидев парочку, сразу сменила выражение лица на холодно-непроницаемое....

Что-то в этом есть. Возможно весенняя меланхолия

Ну что ж, мой друг, пришла пора проститься,
Я ухожу к далеким берегам.
Я улечу на север вольной птицей,
К норвежским фьордам, ледяным грядам.

Меня зовет с собой холодный ветер,
Манит и ждет суровый океан,
И пусть мой путь отныне будет светел,
Я ухожу к далеким берегам.

Прости, прощай, быть может нашей встречи,
Я буду ждать, лелея в глубине,
Мечты счастливые о жарком южном лете,
О солнце, о любви и о тебе.

Я верю в идеальных людей.

когда сжигаешь мосты, становится так странно весело. к чему я иду? в никуда? чего я жду? честно признаться, а я и не жду. это или бесполезно или бездарно. я неприятно равнодушен.

С каждым днем становилось холоднее, ветер крепчал, и листья, которые еще держались на черных от дождей ветвях, летали теперь в сером и холодном воздухе.
В парке начал замерзать пруд, и лебеди ютились на маленькой полынье, тонкие серебряные кольца на их лапках мутно мерцали в рассеянном свете.
За спиной королевы шел Оноре и нес шлейф ее платья. В высокой прическе красовалась диадема из золотых листьев и цветов, поверх плеч был накинут парчовый плащ с золотым тиснением.
Оноре любил королеву, я это видел в его глазах, причем любовь эта стала какой-то частью его жизни. Он никогда не уезжал надолго, никогда не оставлял своего места подле нее.
Даже когда ее осудили на заточение в этом поместье и от нее отвернулся весь двор, он последовал за ней. Он носил ее шлейф, читал ей редкие письма, иногда даже писал их от чужого имени, таких писем теперь становилось все больше.
Часто за ужином он стоял за спинкой ее кресла и держал свечу.
Эта собачья преданность удивляла меня, тем более что я нередко видел его вместе с Жюльет целующимися за дверью королевского будуара.
Королева не помнила ни его имени, ни как он выглядел.
Она занималась любовью с маркизом из соседнего поместья, который каждую луну приезжал ночью в замок, прятал лошадь в амбаре и по тайной лестнице поднимался к ней в спальню. Я чувствовал, что маркиз боится, короля и королевы в равной степени, неизвестно что хуже: немилость властного тирана или месть стареющей женщины.

Листья шуршали под ногами, и холод пробирал до костей, я шел по дорожке, и на меня смотрело хмурое небо.
Веяло снегом и мелкие хлопья, перемешиваясь с дождем, сыпались вниз.
Теперь я парке совсем не стало лебедей, а королева уже не ходит в тяжелом плаще из парчи, Оноре не носит ее шлейф с выражением блаженства на лице.
А мне все так же грустно видеть этот пустой парк с мертвыми лебедями в красной от крови полынье и черную громаду выгоревшего изнутри замка.
Говорят, теперь здесь живут привидения, кто-то плачет и зовет королеву по имени.
Да, они правы. Я до сих пор зову ее и нет ответа. Как бы я ни плакал, как бы ни звал, ответа не будет ни сегодня, ни завтра, ни спустя тысячи лет, когда от меня останется лишь горстка пыли.
И кто был так жесток со всеми ними, кто был виной этому? Я?

Я слышал, как свистит ветер под крышей, в зале собралось достаточно народа, об это свидетельствовали шепот и шуршание одежд. И тут я понял, что не смогу рассказать им про Шехерезаду, про царицу ночи, про хрустальные бассейны шахского дворца, про фонтаны.
Всем, кто собрался здесь важно просто поглазеть на заезжего выскочку, а потом пошептаться за моей спиной.
Я отдернул тряпку, заменявшую занавес и ступил на сцену. Свет давали канделябры по бокам сцены, сидящих в зале я видеть не мог, но уже чувствовал пристальные взгляды. Я улыбнулся.
- Добрый вечер, дамы и господа, позвольте представиться: Винсент Ришелье, актер Королевского театра.
Непринужденный поклон. Я медленно прошелся вдоль сцены, потом остановился и присел на край. Пол был грязный и пыльный, но на мне был парчовый камзол, старинного покроя, который я раздобыл у губернатора в кладовке. Вивьен не придет, петь придется мне. Я взял в руки гитару, лежавшую на полу рядом со мной, тронул струны.

Зимние ночи и снег на ресницах,
Губы твои ледяные и свет,
Небо алеет и тонет в зарницах.
Ты моя сладость, ты моя смерть.

Струны гитарные, песни без слов,
Ночи безлунные, шепот любви,
Вы так прекрасны, леди из снов,
Вечно любимая, нежная Ви.

Удар по струнам, я откинул волосы с лица, зал молчал. Я не слышал шепота.
- В тот вечер был мой дебют, я играл Клеопатру…
И тут началось. Первой рухнула стропила, держащая свод, потом упало два канделябра, огонь взметнулся вверх по занавесу, в проход ломанулись люди, а хотел бежать, но не смог двинуться с места: меня держало двое, а рот зажимала тонкая рука с перстнем на указательном пальце. Вивьен.

[334x698]
Она танцевала на площадях под звон монисто и браслетов на лодыжках. У нее были зеленые глаза и черные волосы, еще, помнится, она всегда щурилась на свет и кривила губы в усмешке.
Больше всего она любила соборную площадь, где всегда собирался народ и звенели колокола, от витражей всегда отражался свет и падал на ее смуглое лицо, она танцевала.
Шел дождь, одежда становилась мокрой и черной, она танцевала и глотала капли, падающие ей на лицо.
Ей дарили цветы. Она вставляла розу в волосы и танцевала, звеня браслетами.
Розы дарил ей Актер. Он смотрел на нее долго-долго, улыбался и бросал охапки цветов ей под ноги.
Шел дождь и мокрые цветы устилали площадь перед собором. В ее руках была охапка роз.
Актер ушел, а цветы остались. Она верила розам, а не словам.