Помню жуткую слякоть, и жёлтый закат
И безделье унылого Нового года.
А потом ты уехала жить в Ленинград -
Там гораздо прохладней на праздник погода.

И назад возвращалась один только раз,
И в глазах твоих серых сияли проспекты,
И подействовал славный, весёлый рассказ
Как зазывное слово какой-нибудь секты.

И, как будто ловя чей-то ласковый взгляд,
Или споря с разделом земных биографий,
Я тоскливо читала: "Нева", "Летний сад"
На изнанках прекрасных, как рай, фотографий.

Я читала стихи ленинградских детей,
И спала неспокойно, и поздно вставала,
И ждала в лихорадке твоих новостей-
Точно помня, что адрес тебе не давала.

 И мурлыкала песню о старой арбе,
Что само по себе говорило о многом...
Только я принимала за плач о тебе
Этот горестный плач по шоссейным дорогам.

                             *Мария Алешкина

Здесь пришлый я, здесь вечер жёлт и желчен,
С усталым, воскового цвета, ликом.
В слепых дворах, как в раковинах жемчуг,
Как на погостах сонных землянику,
Взрастило время свой туманный город,
Его непостижимый мыслью этос.
Здесь первый встречный, глянув в небо скоро
И мне в глаза, вдруг молвит: - "Сигарету"?
Мы с ним закурим, ёжась от прохлады,
Смешав два едких дыма ожиданья,
И зыбкой болью тронет анфилады
Заброшенных дворов, щербатых зданий.
И я пойму, я вспомню, что не вовсе,
Не вовсе чужд был этой, из-под спуда
Сквозящей, боли. Сыворотку вёсен,
Ночей животворящие простуды,
По вдоху, по глотку цежу, по капле,
Заслушавшись дождя глухою гаммой.
И, видит Бог, один бы был, - заплакал…
Конечно же, от дыма… хоть богами,
Я знаю, клясться - гибельное дело,
Но в этой нервной музыке есть что-то,
Что даже нашим слухом неумелым
Расслышать можно. Чуткое болото
Качнется под мощеным переулком,
Ведя меня по выступившей жиже,
Туда, где всадник, спетый медью гулкой
Взнуздал коня, и я тогда увижу,
Как на Сенатской, погруженной в глянец
Непрочного небесного нефрита,
Кругами бродит хмурый итальянец,
Ворча на грубость камня: нон-финито…
И снова дождь, и музыка, и что-то
В ней чуждое мишурным переменам.
И вновь вода слой свежей позолоты
Смывает прочь, чтоб задышалось стенам…

                           *Олег Горшков

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

Как хочу я ответить тебе,
хоть и знаю: не надо.
Я сказала последнее слово.
Зачем же опять?
А вчера проходила одна
мимо Летнего сада,
Там опавшие листья
уже начинают сгребать.
Скоро ящик укроет Амура
от зимних морозов,
Только Летний останется летним -
- в метель и в пургу.
Вот и все.
На твои остальные вопросы
Я ответить
уже никогда не смогу.

НАТАЛЬЯ НУТРИХИНА.
из сборника "Летопись любви".

Я приехал в твой город случайно,
Я остался здесь навсегда,
Расходящимися лучами
Город – твои небеса

Дым, всегда честный и терпкий
В лабиринтах твоих мостовых
Вдыхаю и, радостно-нежный,
Я растворяюсь на них.

Ночью твоими глазами
Я измеряю пути,
Ставшие нашими днями,
Оставшиеся позади.

19,03,05

Когда всплывает Атлантида –
Всплывают вздутые колонны,
Потрескавшихся стен провалы,
Зияют двери пустотой,
И окна мертвые, чернея,
Жрут водоросли и лилеи,
И плиты набережных склизки,
И выщерблены обелиски
Над застоявшейся водой.

Когда всплывает Атлантида –
Всплывает дымных ростров пламя,
Как мутно-рыжая хламида
Над разметёнными домами,
И пристань в ракушках пустых,
Не видя ни одной галеры
Любви, Надежды или Веры,
Глядит под черные мосты.

Над колченогими столами
Пиров, справлявших век чумы,
Всплывают призраки зимы,
Бренча двуглавыми орлами,
И свет не отделен от тьмы.

А в бахроме из черной тины –
Забытых войн чужие мины,
Как прежде, прячутся на дне,
Чтоб не ушел из Атлантиды
Кораблик по зловонью тины,
Чтоб задохнулся в том огне,
Где корчится, шипит, дымится
Судьбы имперская страница
На подсыхающей стене.

Когда всплывает Атлантида –
Волна срывает все плотины,
А их творцов уносит в ад...
Среди всемирного базара
Над головой у Валтазара
Последние Слова горят.
В карнизы врезано их пламя
Там, где свистевший ветер стих,–
Под золотыми куполами
Над грязью бывших мостовых.

Петербург. 1992

(c)tarzanissimo

Я вспоминаю мой город.
Мой единственный город,
Там где Всадник стоит над Невой,
Там где шпили златые,
Где с тобой мы бродили,
Где тебя называл я родной.

Там зима или лето,
Но меня там уж нету.
Мне не видеть тех парков, дворцов.
Ну а ты? Ты осталась.
Ты с другим повстречалась,
Переехав семь невских мостов.

(с)Поручик.

ВОЗДУШНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

Как пасмурно сверкает
Вечерняя Нева!
Полнеба задвигает,
Свергает синева.
Колени охвативши,
Сидеть, глядеть бы вдаль.
Спеши, спеши потише,
Воздушный календарь.
И та, что через двадцать
Минут придет сюда,
Она, быть может статься,
Одна - твоя судьба.
Два синих парохода
Зашли за синий мост,
Два долгих перегона
До ледовитых звезд.
Тогда поголубеет
Последний синий ряд,
И сразу огрубеет
Удобный твой наряд.
И вместо юбки тонкой,
Сатина полотна,
Тебя сукном жестоким
Обтянут холода.
Примерзнут пароходы,
Разорены, мертвы;
Продернут переходы
Сквозь рукава Невы.
Но ведь никто не знает:
Зима наступит, нет?
И всякий называет
Один любимый цвет.
Что может быть синее
Зеленого зрачка?
И есть ли что сильнее
Такого пустячка?

ЕВГЕНИЙ РЕЙН.

Первая
Предыстория

Я теперь живу не там...
Пушкин

Россия Достоевского. Луна
Почти на четверть скрыта колокольней.
Торгуют кабаки, летят пролётки,
Пятиэтажные растут громады
В Гороховой, у знаменья, под Смольным.
Везде танцклассы, вывески менял,
А рядом: “Henriette”, “Basile”, “Andre”
И пышные гроба: «Шумилов-старший».
Но, впрочем, город мало изменился.
Не я одна, но и другие тоже
Заметили, что он подчас умеет
Казаться литографией старинной,
Не первоклассной, но вполне пристойной,
Семидесятых, кажется, годов.
Особенно зимой, перед рассветом,
Иль в сумерки – тогда за воротами
Темнеет жёсткий и прямой Литейный,
       Ещё не опозоренный модерном,
       И визави меня живут – Некрасов
       И Салтыков… Обоим по доске
       Мемориальной. О, как было б страшно
       Им видеть эти доски! Прохожу.
А в Старой Руссе пышные канавы,
И в садиках подгнившие беседки,
И стёкла окон так черны, как прорубь,
И мнится. там такое приключилось,
Что лучше не заглядывать, уйдём.
Не с каждым местом сговориться можно,
Чтобы оно свою открыло тайну
( А в Оптиной мне больше не бывать…)

Шуршанье юбок, клетчатые пледы,
Ореховые рамы у зеркал,
Каренинской красою изумленных,
И в коридорах узких те обои,
Которыми мы любовались в детстве,
Под желтаой керосиновую лампой,
И тот же плюш на креслах...
       Всё разночинно, наспех, как-нибудь…
       Отцы и дети непонятны. Земли
       Заложены. И в Бадене – рулетка.

И женщина с прозрачными глазами
(Такой глубокой синевы, что море
Нельзя не вспомнить, поглядевши в них),
С редчайшим именем и белой ручкой,
И добротой, которую в наследство
Я от неё как будто получила,
Ненужный дар моей жестокой жизни…

Страну знобит, а омский каторжанин
Всё понял и на всём поставил крест.
Вот он сейчас перемешает всё
И сам над первозданным беспорядком,
Как некий дух, взнесётся. Полночь бьёт.
Перо скрипит, и многие страницы
Семёновским припахивают плацем…

Так вот когда мы вздумали родиться
И, безошибочно отмерив время,
Чтоб ничего не пропустить из зрелищ
Невиданных, простились с небытьем.
1945 г.

Иди, погадай на проспекте Литейном,
Все улицы враз оборвав, как ромашку,
Портрет нарисуй мне на гуще кофейной,
До боли сжимая ладонями чашку.

Как медиум, влейся в гранитные своды,
На схеме метро отыщи криптограммы,
Тем проще, когда в городские кроссворды
Уже внесены вертикали рекламы.

Соскучился? Ладно. Давай целоваться,
Давай же, кричи: Что подумают люди!
Но только не будем с тобой расставаться,
Подумают - ладно, но только не будем.

Давай распакуем полпачки бумаги,
Листы разбросаем, разметим страницы,
И - белые простыни, белые флаги,
И новые белые-белые лица!

Оставим все прежнее, полно же, полно,
Еще раз по новой начнем без отмашки.
И я обрываю - не помню, не помню -
Красивые улицы белой ромашки.

http://www.netslova.ru/golosova/stihi.html

Скульптурами Летнего сада на время становимся мы.
Его неподьёмна ограда, как дворницкие ломы.
На пенсии две канарейки, зевак понимают без слов -
Илья Фоняков - на скамейке, а в бронзовом кресле - Крылов.
Нева отливает касторкой, грозит пешеходу войной.
Хлопочет на волнах моторка, распорет и шьёт - по одной.
В дыму Обводного канала, за пазухой липы в цвету,
глинтвейном в кафе из подвала нет-нет, а плеснут на плиту.
И, вздрогнув, я вытянусь носом, заметив разруху вокруг:
вороны-кoрсары отбросы вдоль Пряжки берут на испуг.
Небьющаяся витрина Фонтанки, упавшая в ров...
В Казани цветут георгины, а в Питере - Роза ветров.
Забить что ли стрелку у Биржи с компанией местных татар?
С "Авроры" братва, я же вижу, разводит мосты на базар!
Раскрашенных зданий унынье рассеяным взором лови,
они - на воде и бензине... один только Спас - на Крови!

http://www.netslova.ru/ostudin/kadane.html

Не в этот час - рассветный, дождевой,
Не в этой точке сжатого пространства
Ты выйдешь вон, как бабочка из транса,
Раскрыв прозрачный зонт над головой.

Не твой поспешный шаг расколет двор
На тысячи неуловимых капель,
Сложившихся, как бус драконий камень,
В бессмысленный невидимый узор.

Не ты, не ты, не ты из темноты
Бежишь стремглав, зонта не закрывая,
На свет метро, на гул, на звон трамвая,
На остановок мокрые цветы.

И не твоя забытая душа
На том краю, за кромкой дождевою
Наколота, дыша и трепеща,
На острый шпиль, парящий над Невою.

http://www.netslova.ru/verochka/

Словно тень, этот блудный трамвай
По невидимым в сумраке рельсам
Проплывает... Ну что ж, отплывай,
Но последним - внеплановым - рейсом,
Чтоб, легко на подножку вскочив,
Мы смогли под покровом наростов
В прежнем городе, лживом, как миф,
Опознать лишь Васильевский остов -
В нашей речи, уже неживой,
В чьих-то рифмах почуяв засаду,
В той строфе, что сквозит синевой
Полинявших от света фасадов,
А минуя Смоленский погост -
Кольцевую - вагоновожатый
Остановит вагон. И взахлест
Снег ударит волной бесноватой.

http://www.netslova.ru/pavlova/stihi.html

из скудных наших питерских красот -
рябины гроздь под свежей шапкой снега.
еще чуть-чуть, и город занесет
с концами, и останутся одне
пустыни рек, леса под горизонт,
суставчатые версты ленэнерго,
свинцовый слой обветренных высот
и хрупкое дыхание на дне.

проснемся утром, руки в рукава,
и ну давай охлопывать карманы -
еще ли здесь, еще ли не в пути
простое счастье: жить - и не в долгу,
попеременно подбирать слова,
греть чайник, перекатывать романы
по памяти, и поле перейти
в сплошном снегу.

http://www.netslova.ru/anistratenko/stihi.html

Глава третья




Петербург 1913 года. Лирическое отступление: последнее воспоминание о царском селе. Ветер, не то вспоминая, не то пророчествуя, бормочет:

Были святки кострами согреты,
        И валились с мостов кареты,
               И весь траурный город плыл
По неведомому назначенью,
        По Неве иль против теченья,-
              Только прочь от своих могил.
На Галерной чернела арка,
        В Летнем тонко пела флюгарка,
              И серебряный месяц ярко
                      Над серебряным веком стыл.
Оттого, что по всем дорогам,
        Оттого, что ко всем порогам
               Приближалась медленно тень,
Ветер рвал со стены афиши,
        Дым плясал вприсядку на крыше
              И кладбищем пахла сирень.
И царицей Авдотьей заклятый,
       Достоевский и бесноватый
               Город в свой уходил туман,
И выглядывал вновь из мрака
        Старый питерщик и гуляка,
               Как пред казнью бил барабан...
И всегда в духоте морозной,
        Предвоенной, блудной и грозной,
               Жил какой-то будущий гул...
Но тогда он был слышен глуше,
        Он почти не тревожил души
               И в сугробах невских тонул.
Словно в зеркале страшной ночи,
        И беснуется и не хочет
               Узнавать себя человек,-
А по набережной легендарной
        Приближался не календарный -
               Настоящий Двадцатый Век.

О СОПРОМАТЕ

Я был студентом - сессия, зачет,
железные основы сопромата.
Кто понимает в этом - не сочтет
за чепуху рассказ стипендиата.
Да, было важно триста тех рублей
мне получать. И потому отважно
я поступил, когда среди друзей
пошел к Неве, не выдержав соблазна.
Глаза слепил адмиралтейский шпиль,
горел зачет - я с этим быстро свыкся.
"Так ты готов?" - но я не находил
разгадки, прислоняясь возле сфинкса.
Буксир тащился к пристани с баржой,
речной трамвай проплыл два раза мимо.
Над городом томился день большой,
и были рядом Леня, Леша, Дима.
И столько невской молодой воды,
такой запас столетья и здоровья,
что никакой не виделось беды
потратить день один на пустословье.
"Ну, что же?" - "Начинается..." - "Как раз..." -
"Вот через год..." - "Но это слишком долго!" -
"Как надо жить?.." - "Тайком ли, напоказ?" -
"И сколько сделать - столько или столько?"
Мы уходили по теченью вниз
и шли назад, касаясь парапетов,
я думаю, что тот фиванский сфинкс
нам задавал вопросы без ответов.

Евгений Рейн.

Полного текста в инете нет. Как нет и чудесной книги Георгия Иванова "Петербургские зимы". Воспоминания о Петербурге начала века ("О, Петербург начала века..."), по истине - проза поэта, исполненная лирики, нежной и пронзительной. Книга написана в эмиграции и исполнена грусти и тоски по ушедшему, а особенно - по любимому поэтом городу. Рекомендую найти эту книгу, она не оставит равнодушных тех, кто влюблен в Петербург.

Отрывки:

…За окном, шума полозьями,
Пешеходами, трамваями,
Таял, как в туманном озере,
Петербург незабываемый.

Незабываемый? Да, именно незабываемый. Восхительный, чудеснейший город мира. Для петербуржцев, вздыхающих по нему, как по потерянному раю? – Конечно. Но не только для одних петербуржцев. Значит, и для всех русских? Не знаю, для всех ли, во всяком случае, для очень многих – и как ни удивительно – для многих иностранцев. Очарованных Петербургом иностранцев не перечесть: «Город-мечта, волшебно возникший из финских болот, как мираж в пустыне»… «Версаль на фантастическом фоне белых ночей»… «Соединение Венеции и Лондона».

…О Венеции подумал,
И о Лондоне зараз…

«Стеклянные воды каналов» и туман, туман… Ни одно описанье Петербурга не обходится без тумана.
Но это не лондонский туман. Туман Петербурга совсем особенный, ни на какой другой не похожий. Он – душа этой блистательной столицы.

Невы державное теченье,
Береговой его гранит.

мосты, дворцы, площади, сады – все это только внешность, наряд. Туман же – душа.
Там, в этом призрачном сумраке с Акакия Акакиевичка снимают шинель. Раскольников идет убивать старуху. Лиза бросается в ледяную воду Лебяжьей канавки. Иннокентий Анненский в накрахмаленном пластроне и бобрах падает с тупой болью в сердце на ступени Царскосельского вокзала в

Желтый пар петербургской зимы
Желтый снег, облипающий плиты,

которые так «мучительно» любил.
Туман, туман..

Закат над Петербургом

Городу

Весь ты сыгранный на шарманке,
Отразившийся весь в Фонтанке,
С ледоходом уплывший весь
И подсунувший тень миража,
Но довольно – ночная стража
Не напрасно бродила здесь
……………………………..
Ты как будто проигран в карты
За твои роковые марты
И за твой роковой апрель

*К слову о нынешней действительно совсем несуровой зиме*

Вы, с квадратными окошками, невысокие дома,—
Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима!

И торчат, как щуки ребрами, незамерзшие катки,
И еще в прихожих слепеньких валяются коньки.

А давно ли по каналу плыл с красным обжигом гончар,
Продавал с гранитной лесенки добросовестный товар.

Ходят боты, ходят серые у Гостиного двора,
И сама собой сдирается с мандаринов кожура.

И в мешочке кофий жареный, прямо с холоду домой,
Электрическою мельницей смолот мокко золотой.

Шоколадные, кирпичные, невысокие дома,—
Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима!

И приемные с роялями, где, по креслам рассадив,
Доктора кого-то потчуют ворохами старых «Нив».

После бани, после оперы,— все равно, куда ни шло,—
Бестолковое, последнее трамвайное тепло!
1924

Мне чудится в Рождественское утро
мой легкий, мой воздушный Петербург...
Я странствую по набережной... Солнце
взошло туманной розой. Пухлым слоем
снег тянется по выпуклым перилам.
И рысаки под сетками цветными
проносятся, как сказочные птицы;
а вдалеке, за ширью снежной, тают
в лазури сизой розовые струи
над кровлями; как призрак золотистый,
мерцает крепость (в полдень бухнет пушка:
сперва дымок, потом раскат звенящий);
и на снегу зеленой бирюзою
горят квадраты вырезанных льдин.

Приземистый вагончик темно-синий,
пером скользя по проволоке тонкой,
через Неву пушистую по рельсам
игрушечным бежит себе; а рядом
расчищенная искрится дорожка
меж елочек, повоткнутых в сугробы:
бывало, сядешь в кресло на сосновых
полозьях -- парень в желтых рукавицах
за спинку хвать, -- и вот по голубому
гудящему ледку толкает, крепко
отбрасывая ноги, косо ставя
ножи коньков, веревкой кое-как
прикрученные к валенкам, тупые,
такие же, как в пушкинские зимы...

Я странствую по городу родному,
по улицам таинственно-широким,
гляжу с мостов на белые каналы,
на пристани и рыбные садки.
Катки, катки -- на Мойке, на Фонтанке,
в Юсуповском серебряном раю:
кто учится, смешно раскинув руки,
кто плавные описывает дуги,
и бегуны в рейтузах шерстяных
гоняются по кругу, перегнувшись,
сжав за спиной футляр от этих длинных
коньков своих, сверкающих, как бритвы,
по звучному лоснящемуся льду.

А в городском саду -- моем любимом, --
между Невой и дымчатым собором,
сияющие, легкие виденья
сквозных ветвей склоняются над снегом,
над будками, над каменным верблюдом
Пржевальского, над скованным бассейном, --
и дети с гор катаются, гремят,
ложась ничком на бархатные санки.

Я помню все: Сенат охряный, тумбы
и цепи их чугунные вокруг
седой скалы, откуда рвется в небо
крутой восторг зеленоватой бронзы.
А там, вдали, над сетью серебристой,
над кружевами дивными деревьев --
там величаво плавает в лазури
морозом очарованный Исакий:
воздушный луч -- на куполе туманном,
по дернутые инеем колонны...

Мой девственный, мой призрачный!.. Навеки
в душе моей, как чудо, сохранится
твой легкий лик, твой воздух несравненный,
твои сады, и дали, и каналы,
твоя зима, высокая, как сон
о стройности нездешней...
Ты растаял,
ты отлетел, а я влачу виденья
в иных краях -- на площадях зеркальных,
на палубах скользящих... Трудно мне...
Но иногда во сне я слышу звуки
далекие, я слышу, как в раю
о Петербурге Пушкин ясноглазый
беседует с другим поэтом, поздно
пришедшим в мир и скорбно отошедшим,
любившим город свой непостижимый
рыдающей и реющей любовью...

И слышу я, как Пушкин вспоминает
все мелочи крылатые, оттенки
и отзвуки: "Я помню, -- говорит, --
летучий снег, и Летний сад, и лепет
Олениной... Я помню, как, женатый,
я возвращался с медленных балов
в карете дребезжащей по Мильонной,
и радуги по стеклам проходили;
но, веришь ли, всего живее помню
тот легкий мост, где встретил я Данзаса
в январский день, пред самою дуэлью..."


<Берлин, не позднее 14 января 1923>


Как мне нравится этот шедевр!

[600x450]
Я соскучилась по тебе безумно... по твоим объятьям холодным и чуть отстраненным...

Я соскучилась без этого безумного ощущения полета, счастья, свободы...

Я поеду к тебе в эти новогодние каникулы и буду с тобой ...

Я просто не могу долго жить без тебя... Не могу дышать, не могу мечтать... Ты снишься мне...

Тебя любят многие и многие признаются тебе в этом... Тебе пишут стихи... А мне так не хочется быть одной из 1000... Но как написать те строчки, какие никто еще не писал?..

Как подарить тебе эту улыбку, которую мне дарит твое солнце?.. Как поделиться той грустью, которую вселяет в меня твой дождь?..

Я смотрю фотографии... Ты красивый... Настолько красивый, что иногда захватывает дух...

За окном идет снег, я сижу на подоконнике с чашкой горячего шоколада в руках... Я закрываю глаза и вижу тебя...

Питер ... единственный мужчина, с которым у меня может быть красивый роман...





любимому городу...