последыш из братьев "брь".
пережить бы, не поперхнувшись.
второй из братьев был прозрачен и нежен.
Рите особо кланяюсь за теплую компанию и поддержку моей дромомании.
[699x450]
Кремлем (Детинцем) называлась внутренняя, наиболее укрепленная часть древних городов Киевской Руси. От Черниговского кремля-детинца до сегодняшнего дня дошло одно название, да и то трансформировалось в Вал. Именно здесь, на высокой горе, поросшей многовековым дубами (чернами), в месте слияния реки Десны с одним из своих притоков - Стрижнем, в конце VII века возникло городище, укрепленное земляным валом и рвом, положившее начало столице Чернигово-Северского княжества. Земляные валы и рвы вокруг поселений - это первые элементы фортификации, которые научился делать человек. Необходимость обороняться возникла тогда, когда человек от "присваивающего" способа ведения хозяйства (охоты и рыболовства) перешел к "производящему" (земледелию), в результате появляется надпродукт.
"В подлунном мире ничего не ново..." - писал дедушка Шекспир словами Фрадкина. Есть те, кто производят, и те - кто отнимают. И причина войн - банальное овладение надпродуктом, война - это всегда прямой путь к обогащению. Хороший термин придумали историки "военная демократия". Схема мира проста до невозможности: во главе "общины" стоит предводитель (вождь, князь, король, президент), для защиты, якобы, ее интересов образовывается вооруженная дружина-армия, в среде соплеменников "защитник" выделяются особым богатством, что награбили в войнах. Только новые набеги, конфликты, войны за надпродукт могут удержать их социальный статус. И снова к песне о попе и его собаке: есть те, кто производят, и те - кто отнимают...
Без перемены мест характер мой портится, становлюсь язвительной сукой. Но этой осенью все околицами хожу, как собака на привязи. Да-да, такой заменитель радости, как киносеанс из короткометражек.
Вчера засранцы из 8-го сорвали урок информатики у молодой температурящей учительницы. Ее неумелые попытки застроить этих оболтусов и вялые призывы к состраданию результата не возымели. Школа в ход пустила тяжелую артиллерию в лице зауча по воспитательной работе закваски СССР: детишки были выстроены в ряд по стойке смирно, оставлены на 8-й дополнительный урок информатики. А сегодня нас ждет шоу, анонсированное в дневнике, как "срочное родительское собрание". Промоушен этой акции прост до невозможности: если вы не придете - мы придем к вам.
Григорий Николаевич Глебов (1865—1930) – уездный предводитель черниговского дворянства был, мягко говоря, неординарным человеком. Чудил он знатно, видать, ему не давали спать лавры "рыцаря печального образа" Дон Кихота. Будучи состоятельным человеком (владел 650 десятинами земли в Черниговском уезде), депутатом Государственной думы Российской империи ІІІ созыва, одевался он так: на короткую куртку он напяливал кожаную безрукавку, похожую на гусарский колет, на ноги натягивал какие-то невиданного покроя шотландские штаны в клеточку, всовывая их в огромные темно-желтые сапоги со шпорами и с невероятно широкими раструбами, а руки до локтей скрывались в огромных, тоже темно-желтых перчатках и также с умопомрачительными раструбами. На голове же его красовалась шляпа с тульей, спереди надвигавшейся почти на лоб, а сзади торчавшей вверх, да ещё с пером какой-то диковинной птицы (с).
В конце 19 в. на окраине Чернигова – на Бобровице – построил он свой "замок" с башней и дорогой, украшенной от самых ворот к "замку" липовой аллеей, и громадными валунами по обеим сторонам этой аллеи.
[700x525]
Разбирала сундуки прошлой жизни. Фотографии, открытки, письма... письма прошлых лет, прошлого века.
Все больше и больше в сундуке прошлого.
Жизнь уходит сквозь пальцы, как песок.
Мы никому не пишем, нам не пишут - обычное дело.
Работа-дом-работа. Иногда встречи, иногда друзья-подруги, любовь, разлуки, осложнения, чувства, как-то вскользь, второпях, на бегу.
Чашка кофе в кофейне, две чашки кофе - с близкими. Ночные посиделки до утра на кухне все реже и реже. Мы все куда-то торопимся, бежим, летим, дышим полугрудью, живем полужизнью или уже и не живем, просто существуем. Существуем сейчас, без прошлого и без будущего. Так легче и проще, так практичнее, не вникая, не оставляя следов, без писем на бумаге, без пенентрации друг в друга…
Разбирала сундуки своего прошлого. Ничего не разобрала.
-Знаешь... - и слово застряет в глотке, цепляется корявой «З» за голосовые связки и болтается там, на холодном ветру, как повешенник. Как же все глупо! «З», как голова гидроцефала, не может прорезаться, пробиться на свет, снаружи только ноги «наешь» болтаются, корчатся в судорогах.
-Я не хочу есть, отстань! - Отвечает чужая оболочка когда-то дорогого, так близкого ей человека, с которым хотелось умереть в одночасье.
***
-И неужели ты никогда его не ревновала?
-Ревновала, только не его, а девочек, с которыми я так дружила и пускала в свой дом.
***
Когда он ушел, она разорвала все его письма, так и ненаписанные ей, на тысячу мелких кусочков. Но легче не стало.
Она разбила его самую любимую чашку, темно-гранатового цвета, растоптала в кровавый песок. Но боль не отпускала.
Потом она взяла острый нож и аккуратно вырезала все пуговицы с его рубашек, как вырезает мясник биток с туши. Боль мурлыкнула и свернулась в клубочек.
Она наполнила ванную горячей водой, взяла его бритву и кошка-боль уснула красным сном.
Жили-были две сестры. Одна была красавицей, но быстро спилась и красотой сникла. Старшая не вышла ни умом, ни красотой - такое тоже случается.
Детство у них было обычное: папа алкаш, добряк, последней рубахой не жадничал на бутылку бормотухи. Помер красиво и достойно, в лучших традициях сказки «Снежная королева»: околел в крещенские морозы в собственных рвотных массах на автобазе, где подтруживался охранником. Мать от быстрой кончины супружника шибко запечалилась, впала в депрессию и прочие отчаяния. Если бы не добрая фея-соседка Таня, так и вовсе бы утонула в формалине
кунсткамеры «психоневрологический диспансер», пожизненно бы плескалась в банке, где черной надписью «депрессивные состояния».
Соседка Таня была феей доброй, маму девочек зельем вареным расколдовала и в вены плеснула курсом лечения по-щедрому, все в лучших традициях, как в книге писано по наркологии.
Мама от зелья проснулась, как Белоснежка от поцелуя, но в дозах была не сильна, не рассчитав пропорций счастья, улетела златокрылой бабочкой на небо, что тоже бывает часто. Алхимия счастья-сложная наука!
Девки, от такой мортальной экспансии родителей, феерически охмелели: и свободой, и прочими чувствами, характерными для сук в период течки.
Вычистили квартиру от батькиного скарба-бутылок, вымели маменьки лахи и задышали на полные грудки в дабл-размере.
Младшенькой дышалось легко красотой. Старшенькая дышала через нижние жабры ухажеров, заспиртованные в водице огненной по самый кадык.
Но между собой не сорились, все-таки, сестры, хоть так и не схожи.
У красавицы карма была червивая: влюблялась в женатых и прокаженных граблевым диагнозом, таким тоскливо-хроническим. Любови выжигала из себя бесовским папиным средством, каленым и жгучим. Черт за каждую съеденную любовь брал плату грошовую-алтын красоты. Только красавица была жадная к любовным диареям, вот алтынный бес всю красоту и высосал-сущий кровопийца!
Старшенькая красотой и умом не блистала, но природа, не терпимая к пустоте, пожалела доминантой расчетливости в лобной извилине.
Дело долго делается, да сказка быстро сказывается.
В один момент сестры стали приятно-счастливыми, притом обе-взаимно.
Старшенькая в канун Рождества родила.
Седьмого января по календарю в бывшей родительской квартирке собрались трое: полуистлевшая красотой младшенькая, ее очередная женатая любовь и, как водится, Y-хромосома новорожденного.
Пили много и буйно.
То ли выпили много, то ли по-родственному повздорили, но новая женатая любовь ножичком Y-хромосомного пырнула.
Оказалось, что смертельно на месте.
Три семьи в лохмотья.
А могли бы жить-не тужить!
Вот такой сказ.
В тот год зима опустилась на город неожиданно, агрессивно, как ранний климакс.
Еще каких-то две недели назад, в начале октября, они гуляли в парке, тихо-тихо воровали счастье, боясь вспугнуть опавшую листву под ногами, пробирались глухими тропами вглубь прозрачной гущи и целовались до головокружения. Воздух, как рождественская индейка, был нашпигован ароматами грибов, яблок и острым, таким пряным, запахом праздника. И тонкие, прозрачные, хрупкие, невесомые, как их совместное будущее, паутинки путались в волосах. Весь мир замер, стояла такая немота, что становилось страшно, казалось, что в этом мире, кроме их двоих, обнаженных рецепторами, никого не осталось.
Он шептал ей что-то щекотное на ухо, а она смешно морщила носик и запрокидывала голову в прозрачную лазурь, и шептала, шептала бездонному небу: «Люблю... люблю... люблю!..»
Потом пошел снег белым-белым! Покрыл, запорошил дома, улицы, переулки, и машины за ночь превратились в сугробы, и парк замело, похоронило под холодом, выскоблило все то, что было, когда-то иллюзией счастья. Багряная листва стала мокрой, сырой, бесприютной.
А на дорогах слякоть и пробки, и он где-то там, он опаздывал... она сидела в кафе, за столиком у окна, и грела замерзшие руки жаром остывшего чая.
А потом он нервно курил, ронял в кофе пепел истлевшей сигареты и что-то говорил об обязательствах, о долге перед сыном и женой, о том, что скоро лето и обязательно сладко вдвоем.
И все, как сон. Выгорело... выгорело... истлело, как сигарета...
...
Свет был очень ярким, она не чувствовала боли, только что-то похожее на пьяное головокружение, как в детстве, когда несешься на санках с горки. Только разрывающее напополам чувство тошноты от белых стен, стерильности, отсутствия тени на потолке от доктора, что вынимал из нее любовь. Только белый холод и безразличие.
...
Белый холодный снег. Вокруг. За окном, на стенах, внутри. Его голос, такой же холодный и снежный, повторяющий одно и то же в режиме re-entry:
-Ну, пожалуйста, скажи мне, что-нибудь.
И холод его ладони на ее пылающий лоб, обжигающий безвозвратностью.
Пациентка.
Женщина 30 лет. Белая, рост средний, телосложение нормостеническое, крашеная блондинка. Замужем, в браке 7 лет. Имеет дочь 6 лет. Высшее экономическое образование. Работает в крупной иностранной компании.
Муж.
45 лет. Белый, рост выше среднего, спортивного телосложения, брюнет. Состоит в официальном браке, от первого брака имеет сына. Первая жена замужем за немцем, вместе с сыном проживает в Германии, не общаются. Совладелец крупной иностранной компании.
Клинический диагноз-домашнее насилие*.
Перманентно, один-два раза в месяц он ее избивает. У нее в семейном анамнезе 2 сотрясения головного мозга, перелом ключицы и множественные гематомы на теле.
Периодически мы к ним выезжаем. Чаще вызывает он-на «плохо с сердцем жене», при встрече обходительный и вазелиновый на ощупь. Она молчит, как партизанка, изобретательна в причинах травмы, но с зацикленностью на своей неуклюжести «упала со ступенек, подвернула ногу, споткнулась...», от госпитализации, каждый раз, категорически отказывается.
Статистика официального сайта МВД:
•40% тяжких преступлений совершаются в семье над женщинами.
•В 70% случаев от насилия страдают женщины и дети.
•За 2006г год насилие имеет место в каждой четвертой семье. Каждые сорок минут одна из женщин погибает от рук мужа или партнерa.
*Домашнее насилие - это повторяющийся с увеличением частоты цикл физического, сексуального, словесного, эмоционального и экономического оскорбления по отношению к своим близким с целью обретения над ними власти и контроля
Пятилетний мальчик приходит к маме с вопросом, который для него очень важен сейчас, сегодня, сию минуту. У всех мальчиков и девочек наступает момент, когда очень важно знать ответ на «откуда берутся дети?».
Пятилетний мальчик приходит к маме с вопросом «Откуда берутся дети?» Мама молчит, она в замешательстве, она, конечно, знает ТТХ и все физиологические нюансы, но это не то, не то... это не истина-это нюансы. Она понимает, что взрослым присуще причину заменят следствием, сеет, просеивает сквозь сито мысли, опыт, жизнь, сеет, веет на ветру нюансы...
Что же сказать? Что ответить? Ведь отмахнуться капустой и аистом небывалая глупость! Ведь пятилетнему мальчику сейчас не нужна шелуха из технических аспектов, физиологических подробностей-это не то, не то, глупости, шелуха, сплошная ерунда, ему сейчас нужна истина «откуда берутся дети?».
-Мама, откуда берутся дети?
-Дети появляются от любви.
-Значит, у Насти К. будет двое детей, потому что ее люблю я и Саша.
...Он и она, инь и янь. Все тривиально, как у многих, у тысячи сотен таких же, как он и она. Встретились, столкнулись лоб в лоб на перекрестке судеб, чирк и огонь взметнулся ввысь.
Загорелись чувства костром, что жгут в купаловскую ночь. Загорелись, заполыхали-не унять! Языками пламени страстно лижут теплое июльское небо, полощутся на ветру огненными лентами, и эмоции в небо летят, высоко! Эй,эй, в небеса... тысячами кривых осколков, наперекор законам гравитации, рассыпаются по небосводу слезами-звездами.
Пришла с дежурства, пропитанная бессонницей.
Дело-труба! Не уснуть, не жди!
Только храбрый, сильный выносливостью может убаюкать это чертово отродье, на своем плече.
Почеши мне спинку, распутай кудри ласковой рукой, спой колыбельную, расскажи, что все в этой жизни прах, труха, просто банальная иллюзия-сон!
За час моего сна, как Золушка, отдели горох от чечевицы, посади сто кустов роз, вырасти сына, приголубь голубей, гадящих на подоконник, развей руками тучи над городом, разгладь руками кружево на моем нижнем, которое белье.
И я стану твоей-не пожалеешь!
Если вы подумали, что все перечисленное, доминанта моего серого вещества, то ошиблись. Главное, после бессонной ночи, пару часов здорового богатырского сна.
Я потом сама, сама, как Золушка,отделю горох от чечевицы, посажу сто кустов роз, выращу сына, приголублю голубей, гадящих на подоконник, развею руками тучи над городом, разглажу складочки кружев на твоем нижнем...
Но я не знаю, зачем в этой арифметике ты.
почти по-Кэрролловски: "Хрупкая девочка! Не кантовать!"
А голоса продолжали выкрикивать:
-Надо отправить ее почтой! Налепить ей справа марку и отправить!
-Нет, лучше телеграфом!
-Пусть тянет поезд вместо паровоза!
Но господин в белой бумаге наклонился к Алисе и прошептал:
-Не слушай их, детка! Просто на каждой остановке покупай по обратному билету! (с)
Я упрямая, глупая девочка! Покупаю билеты и жгу, подкидываю их в костер, чтобы не погас. Костер, что теплится в каждом из нас, пока мы живы. Пока мы живы, мы чувствуем, слышим, видим, любим, ненавидим, грустим, плачем, смеемся, радуемся, просто молчим...
Молчание, все чаще и чаще, завернуто в слои одиночества, в фальшь из слов, как фарш в капустные листья в голубцах. Пока капустные оболочки пережуешь, зубы выпадут, и золотое сечение из мяса-молчания придется елозить кровоточащими деснами. Ты будешь проглатывать его кусками, с привкусом солености кровавых слез, натужно глотая, нанизываясь на них, как удав на кролика. Переваривать часами, сутками, месяцами, годами. Несварение. Непонимание.
Все реже и реже мы пересекаемся с теми, с которыми не нужно говорить, брызгать теплым шампанским из слов. Все реже и реже мы пересекаемся с теми, с которыми можно без слов, без вздохов, а просто тихо промолчать, помолчать, забыть слова и жесты... с теми, кто окукливается с тобой одной сиамской личинкой в кокон.
Молчание-золото. Слова-гробик для мыслей.
Давно-давно люди были ангелами и понимали друг друга без слов.
Приснилась бабушка. Уже под утро. Боже, ее уже 7 лет нет, и ни разу, ни разу не снилась! Сколько раз просила, ждала...хоть немного, хоть образ!-мимо...
Позавчера вспоминала ее. Ночь, тишина, вакуум, на улице снег и фонари бликами, ощущение нереальности...
а я сидела на кухне, забившись в уголок, обхватив колени, и тихо плакала.
Здесь кто-то проводил опрос "Куда бы перенеслись на машине времени?"
Мне все равно куда, лишь бы там была она! На день, час, миг, чтобы «маленькой девочкой» и голову ей на колени! А она бы гладила, расчесывала волосы, тихо приговаривая: «Плачь, девочка, плачь! Не стоит бояться быть слабой!»
Сегодня, под утро, она мне приснилась...с сестрами-Марией и Пашей. Все стерлось из памяти, только фантомный вокзал, перрон, гулкое эхо, стук каблуков...я бегу по перрону, кричу...и они молодые, красивые машут мне вслед...
Нет уже никого, никого не осталось.
Она любила его, он-любил другую. Но, это не мешало им встречаться раз в неделю, по пятницам, вот уже год. Любви не было, но представить свою жизнь без нее он, уже, не мог, как и не мог представить жизнь вдвоем. За это время она ни разу не предложила попробовать жить вместе, хотя, он чувствовал: сделай он маленький шаг навстречу, протяни мизинец, так и будет.
В начале отношений, нелепых, странных, таких непохожих на отношения двух взрослых людей: мужчины и женщины, он немного боялся, что она заведет разговор о будущем, о будущем, где они вместе. И придумывал фальшивые монологи, одевал их в блестящую иллюзорную мишуру, плел паутину из слов, которые не смогут ее поранить. Потому, что обижать ее очень не хотелось. Но, она молчала, он молчал.
За этот год она ни разу не сказала, что любит. Но, разве для признания в любви нужны слова?
Сколько так еще может продолжаться? Год, два, три?..
А ей уже за 30, и, вроде как, пора заводить семью, рожать детей, печь воскресные пироги и складывать семейные фотографии в альбом. Биологические часы неумолимо тикали, отсчитывая время в режиме обратного отсчета.
Каждую пятницу она приезжала к нему. Безумная ночь навылет. Танец урагана, песня ливня, снега, виноградной лозы...заснеженные улицы, запотевшие стекла, горячие руки, влажные губы, два тела, что слились в одно неделимое...жаркие летние ночи, окна настежь, жар асфальта, что не успевает остыть за ночь, свет фар одиноких машин, заблудившихся в ночи...влажные майские ночи, дурман от зелени, что кружит в неистовство...шепот падающих листьев, что ковром устилает, туманные рассветы, где потеряться так легко... иллюзия нереальности происходящего...
Безумная ночь навылет. Страстно, безудержно, навзрыд, до состояния, когда окружающий мир исчезает, и время сжимается в пружину, энергия черной дыры. Не удержать, не остановить, не...вспышка, взрыв, маленький ядерный реактор...
Под утро они забывались в вязкой суспензии, из усталости и неги, исчезали из мира на миг, умирали, чтобы птицей Фениксом возродиться из пепла.
В субботу валялись полдня в постели, смотрели фильмы, болтали ни о чем и обо всем, только не о будущем, где вместе и рядом.
Такси у подъезда, прощальный поцелуй, с налетом невинности первого раза. Она уезжала на неделю, до следующей пятницы, дабы вновь возратиться.
Между пятницами он жил своей жизнью, где не было места ей. Работа, друзья, знакомые, случайные женщины, мятые простыни. Звонки, цветы той, которую любил, со стойкой надеждой и верой, что когда-то она нагуляется, напрыгается по чужим постелям, и они соединятся, будут вместе, может быть, даже на всю жизнь, чтобы вместе состаритmся в кругу многочисленных детей, внуков и правнуков.
Он ее любил давно и безнадежно, все эти годы. Он ее любил и ждал. Все, что было-это безумная ночь любви под звездами юга, горячий песок в волосах, запах моря, соленые губы. Когда ему казалось, что ничего не было, что это разыгравшееся воображение, иллюзия, фантом, он доставал фотографию-снимок уличного фотографа, запечатлевшего миг счастья на их губах.
О другой он вспоминал ближе к утру пятницы, к вечеру воспоминания наполнялись жаром и приятной тяжестью внизу живота, которую он отдавал ей всю, без остатка, в безумные субботние ночи. Они даже не созванивались, не договаривались о встрече. Он знал, что она придет, ждал, и она приходила.
В эту пятницу она не пришла. Телефон не отвечал.
Он прождал ее до утра, ближе к рассвету напился, забылся в тяжелом, вязком сне. Вечером опять звонил, настырно, безумно, телефонная горячка... «Абонент не доступен»
Он звонил ей целую неделю..."Вне зоны..."
Еще одна пятница, она не пришла. Потом вторая, третья, шестая...
Жизнь продолжалась, все было, как обычно: работа, встречи с друзьями, случайные связи, которые все меньше и меньше доставляли удовольствие. Однажды он взглянул новыми глазами на ту, которую безответно любил все эти годы. И это ему не понравилось. Было ощущение, что все эти время он был близорук, и не ведал, а тут вдруг, случайно, одел очки. Очки сказали, что бляди не могут быть той, с которой хочется состариться в кругу многочисленной родни: детей, внуков и правнуков.
Потом пришла очередная пятница. Заледенелые окна растаяли, зелень прибилась пылью, асфальт полыхал жаром, одинокие заблудившиеся машины резали фарами ночную мглу, время текло медленно и болью распирало сердце.
Она не пришла...
Он сидит и ждет.
Хочется лета, моря, теплого песка…
Лежать, голышом, у кромки прибоя.
Гладить загорелое, крепкое мужское тело
Бездумно и нежно.
Скользить пальцем по профилю,
Задержаться на губах,
Прикоснуться языком осторожно…
Солено!
Вести пунктиром линию чувств по белой линии живота …
Вниз, вниз трепещущую линию нежности…
Провести ногтем по внутренней поверхности бедер…
И смотреть, как он улыбается блаженно,
То ли солнцу, то ли морю,
То ли чувствам, что азбукой Морзе: тире-тире-точка.
Может быть, чему-то еще, сладкому, густому, томному, как полдень на юге.
Долго его теребить, шептать на ухо, покусывая мочку:
-Идем купаться, идем купаться! Идем!..
А, он только улыбается и морщит лоб.
Очень уж, хочется!
Смородина была крупной барышней, загорелой и гламурной. Всю свою сознательную жизнь она провела на родном кустике в саду у тети Маши. Тетя смородину взращивала любя. Подливала водичкой в жаркие дни, подвязывала веточки, чтобы ягодки не пылились на земле. Тетя Маша любила смородину не за красивые глазки, не просто так из-за большой вселенской любви, она ее возила на базар, чем помогала скудному семейному бюджету.
И вот пришел час Х-ягода созрела!
Смородина отправилась в город на рынок, долго ждать не пришлось и она перекочевала в другое ведерочко горожанки. Крупная тетка с тостыми пальцами принесла ее домой. Высыпала в большой бутыль, засыпала щедро сахаром и поставила на окно.
Разве о такой судьбе она мечтала, по ночам ей снилась совсем другая жизнь. Вот она вымытая, блестящая каплями воды, лежит на красивом блюде и милая барышня изящными наманикюренными пальчиками подхватывает ее и отправляет в нааленый ротик. Или, по-крайней мере, она пенится в тазу, превращаясь в прозрачное варенье. А тут, бах, и такой поворот! От негодования, смородина начала пузыриться. Еще этот сахар со своей неуемной любовью. Все! Она не выдержит, еще чуть-чуть и она убежит из этого бутыля, с этого подоконника, из этой ненавистной квартиры тетки с толстыми пальцами.
Но тетка, как прочитала ее мысли, посмотрела на бутыль, поцокала языком, тихо приговаривая:отличная наливка получится!
Наливка действительно вышла на славу. И вот милая барышня изящными наманикюренными пальчиками держит бокальчик и отправляет его содержимое в нааленый ротик.
Она-неизлечимо больна, она умрет-рак молочной железы, метастазы...
Он-диабетик, на инсулине, сосуды поражены, ноги ни к черту, передвигается на костылях.
Он-одинок, ни семьи, ни детей. Где-то в пригороде родной брат, но у него своя жизнь, огороды, свиньи, кролики...
Она-одинока. Есть сын алкоголик, есть невестка и внучка,но им всем тесно в ее трехкомнатной большой квартире в центре. Она там лишняя.
Они соседи. Их дома друг напротив друга. Встретились в этом большом чужом городе, разговорились. И больше не расставались.
Ее дни сочтены, она теперь живет у него. Он почувствовал себя кому-то нужным. Ей хуже, чем ему. Она в нем нуждается. Каждый день на костылях, с четвертого на первый по крутым ступенькам старого дома за хлебом и обезболивающими для нее. Она его ждет, его за последние три десятилетия никто не ждал.
Ей все хуже и хуже. Большой асцитический живот перекрывает дыхания, спит сидя, глотает воздух маленькими глотками, как рыба выброшенная на берег. Соседи до этого шептавшиеся за спиной, теперь открыто ему заявляют, что помогут ему перевести ее через двор, в ее квартиру умирать. Но он, закусив губу, смахивая пот и слезы с лица мозолистой от костылей рукой каждый день с четвертого на первый, с первого на четвертый за нехитрой едой и обезболивающими для нее.
Она сегодня умерла...