Расскажу одну историю. Почти притчу.
Был у меня один знакомый. Человек странный, но интересный. В определенных целях оставим его безымянным.
И вот этот прекрасный чудак запретил себе быть счастливым. Почему спросите вы? Потому как он думал, что если счастлив он, то из-за этого будет несчастным кто-то еще. Вот такие мысли были в его голове.
И для воплощения этой идеи, будто бы мало ему такой выдумки он придумал внутри преинтересный механизм: он создал в голове определенный образ. Образ был списан с вполне реального живого человека с которым он был близок. И этот самый образ стал для него неким зеркалом, неким мерилом, можно даже сказать, что он стал для него каким-то аналогом совести.
Приближаясь к чему-то или будучи вынужден принять какое-либо важное решение мой знакомый вольно ли или невольно извлекал из себя этот образ. Что он в нем видел и видел ли вообще что-то? Думаю, знает только он сам, а может и он не знает, но важно другое – этот его образ обычно возникал, когда бедняга начинал чувствовать себя счастливым. Он как будто укорял его за это и мой знакомый, погружаясь в черную меланхолию, расстраивал свое счастье.
Он видел в этом определенный смысл. Что-то, по его мнению, светлое и рыцарское. Оставим ему его суждения.
Долго ли коротко ли, но он вдруг понял, что если есть образ и есть человек с которого он взят, то самое логичное соединить себя с этим человеком и наконец почувствовать то самое счастье, но уже без запретов. Увы, обстоятельства оказались иными, и он остался один.
«О чем этот фильм? Да ни о чем!» - скажете мне вы. Но будете не совсем правы. Кто виноват в произошедшем? Образ? Нет, образ это что-то иллюзорное. Человек послуживший прототипом образа и отвергнувший моего знакомого? Тоже нет. Смею предположить, что у этого человека соя мотивация, свой взгляд на жизнь и свои стремления. Мой знакомый? Определенно. Он выработал в себе ненужный защитный механизм. Некий рычаг избегания. Он думал не о том, что ему будет хорошо, а о том, что кому-то может быть плохо. А в итоге? В итоге хорошо всем кроме него.
Может сидит он сейчас в полутьме и смотрит в это свое зеркало. Зеркало гладкое и прямое, ровное и светлое. А в это зеркало смотрит разбитый и разломанный человек.

Не пишу. Почему? Испытываю 2 состояния: либо мыслей просто нет – нет даже шума в голове, либо мыслей целый ворох, и ты не можешь в этом клубке найти даже нити, чтоб потянуть и связно ее развить. Много тем, много мыслей, иногда сами собой рождаются глупые и нелепые надежды, мечты, проекты. Но проще по-другому.
Что еще? К 39 годам получил права. Никогда не думал, что это когда-то со мной произойдет, а вот тебе и на. Заниматься и ездить, признаюсь честно, было непривычно и интересно.
Ну и пока все.

Долго думал – писать или нет? Решил написать.
Есть 2 гордости: по сути, гордость как положительно окрашенная ценность и гордыня как отрицательная. Есть уважение.
Я долго был гордым во всех этих двух понятиях. Потом, как мог, изжил гордыню, умерил гордость. Решил оставить уважение. Все это я говорю применительно к себе самому.
К чему это? Я могу просто и спокойно отнестись, когда мою гордость испытывают, но уважение мое я сохраню. Я радостно и первый буду подтрунивать над собой и поддерживать шутки, но не язвительные уколы посторонних.
И, конечно, я не хочу понимать фраз «Oh, Serge, je ne sais pas! Oh, Serge, tu n'as rien fait!». Первую за то, что я, надо тут быть предельно честным, сам в прошлом частенько к ней прибегал. Знаете, есть какое-то в ней интеллигентное иезуитство. Но, слава Богу, это в прошлом.
А вторую. Вторую, так как не хочу оправдывать ни чужой слепоты, ни чужих заблуждений.

Откровенность – прекрасное слово. Откровенность так откровенность.
В конце концов, все что я здесь пишу я пишу для себя и о себе.
Я понял, что во мне есть одно стремление, которое я никак не изживу, да и не хочу изживать: это стремление быть услышанным. Не понятым, не принятым, а именно услышанным. Это когда ты просто имеешь возможность выразить свою точку зрения. Имеешь возможность высказаться не зависимо от грядущих последствий.
И, честно говоря, вчера у меня остро возникло такое желание. Я общался с со своим знакомым, просто знакомым, если можно так выразиться – коллегой по музыкальному цеху, и, почему-то, внутренне ждал: вот сейчас он спросит, вот сейчас он спросит, а я скажу. И то, что я скажу так ровно выстраивалось в моей голове, в такое понятное, естественное и стройное повествование. А он все не спрашивал и не спрашивал. Так и не спросил. А говорить что-то с бухты-барахты, выразить свое мнение, свои мысли по вопросу, который мы даже и не обсуждали, я посчитал неуместным.
Пусть будет неструктурированный рассказ.
На полях своего дневника я уже рассказывал, что у меня был товарищ, ныне покойный, который в сложный для меня жизненный период просто меня услышал. Услышал мою версию событий и тем самым заслужил мою благодарность и признательность. Хотя бы в этом ключе.
И я, наверное, как всякий человек, который ошибочно опирается на опыт, на прошлое, часто к этому моменту возвращаюсь и думаю: ну, вот сейчас выскажусь, вот сейчас озвучу, вот сейчас уравновешу чужую правду своей. И в столкновении этих правд родиться истина. Та самая истина, которая не подчиняется ни одной из правд и есть некая константа.
Но, чем больше проходит времени, тем дальше я удаляюсь от этого момента в истории и тем меньше меня спрашивают.
Думаю об одиночестве. Раньше была какая-то бравада: ну что, можно же жить одному! Сейчас скорее некое угнетение. Бравада сначала переросла в некое подобие страха в формате – вот что-то со мной случится, а никто и не узнает, вот я умру и интересно, на какой день меня найдут и найдут ли вообще. А потом и это ушло. Я все это отпустил потому что начал по-другому понимать и ситуацию, и время. Скажу даже больше: я даже свой уход, вернее церемонии прощание и прочее, уже с режиссировал и регламентировал. Все это описал и заключил в некий документ. Я даже не забыл описать форму одежды – от рубашки до ботинок. Почему? Да просто потому что есть в голове некая структурность. Кажется, что нужно быть всегда и ко всему готовым. В том числе к этому. И хочется, чтобы тем что я имею распорядились так, как я этого хочу. Но разговор не об этом.
Я обещал поговорить про время. Время я раньше, как и многие, воспринимал как некое абсолютное. Время нельзя вернуть, время нам неподвластно, время четко регламентировано: секунды, минуты, часы, дни, месяцы, годы. В стуках – 24 часа, в году – 365 дней и т.д. и т.д. А ведь если подумать, то все это, как бы так выразиться, навязано извне. Это какая-то попытка регламентировать, описать и придать системности тому, чего мы не понимаем. Попытка навязать нам восприятие того, что и как проходит вокруг нас, мимо нас, в нас. И мне кажется, что настоящее время, неструктурированное, оно в эти рамки не вписывается. Оно вообще неподвластно каким-то рамкам. Это некое внутреннее ощущение. Это можно объяснить тем, что иногда дни тянуться безумно долго, а иногда недели пролетают как мгновения. Это, в том числе, связанно с неким внутренним ощущением себя во времени, условном времени. Например, чувство возраста. Вот люди думают – совершеннолетие, возраст Христа, пятьдесят лет, шестьдесят, круглые даты. Вот мне через год с небольшим, если следовать общим понятиям, будет сорок. А я не ощущаю эти сорок и никогда я себя не ощущал на тот мифический календарный возраст, который мне приписан общими правилами. Мне всегда было интересно с людьми зрелыми, с людьми мудрее, опытнее, образованнее. Я с ними общался на равным. В той среде где я жил и рос это было в порядке вещей. Так о какой абсолютности времени мы говорим?
Что же еще? Получился неструктурированный скачущий поток.
Ах да, давайте еще про время: про время очень хорошо сказано в одной книге, которая является заключительной частью еще одним очень важных книг (оставлю это завуалированно, но их общего текста можно это узнать) и если эту книгу читать с комментариями – читать или слушать, то понимаешь, что все даты, все отрезки времени носят сугубо метафорический характер. Это ощущение либо чего-то близкого, либо чего-то далекого. Чего-то маленького или чего-то большого.
Ну и завершая откровенность, стоит наконец признать, что я совершенно ничего не понимаю в простых житейских вопросах. Ничего не понимаю в простых человеческих взаимоотношениях. Стоит ли стремление вверх непонимания простых вещей? Думаю, что нет.
Буду закругляться. Сказано было много. Наверно, несоизмеримо мало, если смотреть и сравнивать с тем, что хотелось мне сказать, но пусть будет сказано это.

Сегодня испытал глубокое разочарование.
Разочарование не в чем-то, а в ком-то. Странное гнетущее чувство.
Читаю рассказы Куприна. Чудо как хороши, светлые и образные.
Запомнил два сна, которые приснились мне с разницей в неделю. Вернее, скорее обрывки этих снов.
В первом я бегу по коридору. За мной погоня. Я бросаюсь в дверь, закрываю ее и зажимаю длинную полу своей одежды, то ли халата, то ли рясы. И понимаю, что что не могу идти вперед, а за дверью мой преследователь и мне нужно открыть дверь. Открываю и просыпаюсь.
Во втором я перехожу в рваной обуви холодную реку. На камнях вокруг сидят люди и смеются.
А еще я понял, что время — это не абсолютная величина, но об этом, если дойдут руки расскажу когда-нибудь еще.

Знаете, а ведь я невероятно богатый человек. Я богат как Крез, а может даже еще богаче. Я имею роскошь выпить кофе, съесть тарелку гречневой каши, которую, к слову, обожаю, а также съесть кусок черного хлеба с солью, который я люблю не меньше вышеупомянутой каши. Я могу курить – наверное это главное роскошество, которое у меня есть. А если не смогу делать и этого, чтож – попробую бросить.
Но самое главное, при все этом я могу и пользуюсь возможностью помогать другим. Это не бравада, не попытка выставить себя святым – я просто могу и делаю это, потому что я понимаю, что, если у меня есть все вышеперечисленное, о у кого-то может не быть и этого.
Может быть для кого-то это ку-ку – оставим каждому свое собственное мнение и убеждение.
Бедным помогают только бедные. А если я невероятно богат, то почему бы не думать, что помогать – мой долг.

Моя жизнь всегда напоминала приключенческий роман. В ней были невероятные повороты, драмы, случайные удачи. Иногда Фатум был благосклонен, иногда поворачивался ко мне спиной. Несколько раз я чуть не умер – это отдельные рассказы. Но кто-то меня хранил.

Наверно по мотивам моей жизни Вуди Аллен смог бы снять неплохой фильм.

Когда у меня было все я думал, что мне чего-то не хватает, а когда ничего не осталось я понял, что у меня было все.

Были страсти, было чувство чести – все было.

Я всегда думал, что, несмотря ни на что я помогал людям на протяжении всего пути, а теперь, выражаясь словами Достоевского из «Братьев Карамазовых», я не знаю, была ли в моей жизни хотя бы та самая луковка.

Я любил многоточия в речи и письме, а сейчас люблю точки. Думал, что мое творчество, будь то музыка, литература, идеи – свежи и живы. А теперь я думаю, что ничего нового я не создал. Это тоже моя точка.
Раньше я хотел. Потом хотел чего-то хотеть. А теперь, теперь я просто устал и не хочу ничего. Это тоже моя точка.

Приключенческий роман в последних своих главах превратился в монотонное дидактическое повествование, наполненное прописными истинами.

На днях я был понятым на процедуре оформления смерти соседки. Странно, я неплохо знаю всех соседей в своем подъезде и даже многих из дома, а о ее существовании я даже не знал. Часто видел ее родственников, а она, видимо, уже не могла выходить из квартиры и все время была дома.

Я спустился на первый этаж, прошел мимо убитых скорбью родственников в комнату где сотрудники полиции механически следовали необходимым процедурам. Я не боюсь покойников. Мне кажется, что я даже уже и высоты перестал бояться. Пока полицейский вносил все мои данные в протокол я смотрел на эту маленькую и сухую старушку, которую я никогда прежде не видел, и которая лежала рядом и будто спала.

Эта история оживила в моей памяти еще одну: у меня был товарищ. В моей картине человеческих взаимоотношений он был для меня хорошим приятелем, а может слово «товарищ» здесь самое подходящее.

Когда в моей жизни происходили определенные события и весь наш общих круг знакомых от меня отвернулся просто потому, что ему не хотелось вникать в иную точку зрения, этот человек был единственным кто знал мою точку зрения и остался рядом.

Мы общались не часто: могли месяцами не писать друг другу, а потом внезапно появляться с совершенно неожиданными темами для общения. Старались пару раз в год встретиться. В эти моменты мы гуляли по Москве и часами общались о том, что накопилось, да и просто было на уме.

Не смотря на внешность и образ жизни для меня это был человек очень по-детски наивный, искренний и светлый. У него были глаза ребенка.

Все шло свои чередом. И вот, поздравляю его с очередным днем рождения на другом конце мессенджера мне ответили, что он умер. Умер несколько месяцев назад. Буквально через пару недель после нашего последнего с ним общения.

Его мессенджеры живут силами его родных (зачем?!), а его уже нет.

Тут возникает вопрос: что хотел сказать автор? В век быстрого распространения информации самая важная информация проходит мимо или не двигается вовсе. В конце мы можем появиться в последний раз, а можем просто исчезнуть, думаю, что мы у всех на виду. Исчезнуть так, будто нас никогда не было. Пройдет несколько месяцев, а доя кого-то и лет и в чьей-то памяти может внезапно вспыхнуть: «да, был такой-то. Интересно что с ним?». А это-то такой-то именно что и был.

Подготовил очередную историю для моих меланхолических хроник, а потом посмотрел первую разу и, решив ее дополнить, подумал, что вполне могу ограничиться только ей.

Когда все, как песок, сочится сквозь твои пальцы надо просто убрать руки и дать песку течь.

Часто, а может и почти всегда, мы что-то ищем в книгах. Уход, объяснения, смысл, разгадку. Где-то видим нить, где-то тень, а где-то отчетливые образы и решения.

При всей моей невероятной и необъяснимой любви к французской литературе есть один роман, который я считаю самой великой художественной прозой, которая только может быть. Это «Доктор Живаго» Бориса Леонидовича Пастернака.

Я думал написать тут целое большое эссе по этому поводу, а потом понял, что могу обойтись одной простой и очень емкой фразой, которая объяснит все и будет стоить сотни слов: эта книга обо мне.