И, как смешно,
Это убьет и тебя и меня
Даже если подержимся за руку,
Поцелуемся.
Решетка, холодный бетон, земля
Выше не выпрыгнуть.
А так то казалось что деньги,
Белье от викториас сикрет
Должны решать.
Коридорный идет поп прогону.
Чаю бы, чаю,
И немножко свободы.
И можно будет никогда не вспоминать
Твои счастливые ладошки.
Лишь кошки
Глядят на замочную скважину
Не в силах дотянуться
Придет ли наш ласковый
Погладит ли, подержит в руке ли лапку
Позовет ли ласковым голосом?
Тихо.
И никому и никогда не объяснят
Ничего
Все эти ряды крестов.
Эти обрывки выцветших
Камуфлированных
Штанов.
Фотографии в касках,
Где не видно глаз,
Потому что их прячут -
Они ослепшие и огромные, как у сов.
И остается лишь камень,
Под которым остов
От стыда или скромности,
Будто бы прячется
Под остов.
Наше молчание рушит миры.
Убивает ребенка, отца,
Бабушку, дедушку, мать.
Стрелка часов не отправляется спать,
Время идет.
Мы убиваем солдата,
Ежика, кошку, собаку, лягушку.
Фашисты или же коммунисты,
Галлы или карфагеняне.
Убиваем ребенка, в этот раз вместе с няней
Морозно черны бинты,
Хочется спать, спать, пить.
Но мы, как не пришедший пока что в себя котенок,
Слепыми глазами и теплым носом тычемся:
Как повернуть, куда выстрелить, как убить?
Тьма залепила нам рты.
Мы молчим, оловянный солдатик плавится,
Время орет, вместо "мы" остается чувство дыры
В пространстве морали, но нам это не интересно.
Наше молчание рушит миры.
Ну а дети... Дети далее умирают.
Женя Беркович:
"То ли новостей перебрал,
То ли вина в обед,
Только ночью к Сергею пришёл его воевавший дед.
Сел на икеевскую табуретку, спиной заслоняя двор
За окном. У меня, говорит, к тебе,
Сереженька, разговор.
Не мог бы ты, дорогой мой, любимый внук,
Никогда, ничего не писать обо мне в фейсбук?
Ни в каком контексте, ни с буквой зэт, ни без буквы зэт,
Просто возьми и не делай этого, просит дед.
Никаких побед моим именем,
Вообще никаких побед.
Так же, он продолжает, я был бы рад,
Если бы ты не носил меня на парад,
Я прошу тебя очень, (и делает так рукой),
Мне не нужен полк,
Ни бессмертный, ни смертный, Сереженька, никакой.
Отпусти меня на покой, Серёжа,
Я заслужил покой.
Да, я знаю, что ты трудяга, умница, либерал,
Ты все это не выбирал,
Но ведь я-то тоже не выбирал!
Мы прожили жизнь,
Тяжелую и одну.
Можно мы больше не будем
Иллюстрировать вам войну?
Мы уже все, ребята,
Нас забрала земля.
Можно вы как-то сами.
Как-то уже с нуля.
Не нужна нам ни ваша гордость,
Ни ваш потаённый стыд.
Я прошу тебя, сделай так,
Чтоб я был наконец забыт.
Но ведь я забуду, как в русском музее
Мы искали девятый вал,
Как я проснулся мокрый,
А ты меня одевал,
Как читали Пришвина,
Как искали в атласе полюса,
Как ты мне объяснял, почему на небе
Такая белая полоса
За любым самолетом,
Как подарил мне
Увеличительное стекло…
Ничего, отвечает дед,
Исчезая.
Тебе ведь и это не помогло".
Говорит Господь: «А я тебе не рад.
Ничего не знаю, топай прямо в ад.
Ревущий зов к наслаждению,
Тьма сладкая, вяжущая, сворачивающая кровь.
Вопящая
Поглоти меня, о, поглоти меня!
Орущая
Сатурн! Сатурн! И тайное имя...
Герметические жрецы со свернутой шеей,
Потому что не знали куда смотреть
(Выше - то же, что ниже).
Крик ночной птицы на перекрестке,
Капель в лесу,
Эти елки я обрезал чтобы набрать лапник для похорон, а теперь
Они вернулись
И рады
Пушатся, растут
В безсветье колют руки.
Как алтари, как алтари
Как железные лезвия
Как взгляд твой
Ты - время, ты - горе
Ты - болезнь моя
И напасти вкус
На разрезанном языке
О, посмотри на меня
Разве не пленник я
Так же как ты, в цепях
В коже своей, дурной
Черный кунжут и шерсть
Кровь и кусочки шкур
Сгорающие в огне
Слышишь ли ты слова
Таящиеся во мне
Слышишь.
Ты-время, ты-цепи, железо, земля, старик
Прости меня, господи, я пока еще не привык
Болезнь, жатва, чудовище, власть
Посреди красных песков ты готовишь снасть
Черное зеркало вместо ступни,
Кого ты будешь ловить?
Я знаю, я знаю, я знаю.
Песок на зубах, очень хочется пить,
Но я не осмелюсь пока не увижу знака.
Сигиллы вспыхивают в низком облаке,
Но я не верю, не верю,
Возьми меня за руку и проведи в мой сон
Отец отцов Сатурн, отец отцов Сатурн
Хранитель камня, земли и погребальных урн
Холодный сухой черный бог седьмого дня
Вот и узнал о тебе еще кто-то, да
Короток вечерок
А договор велик
А разговор
Разговор, старик
Если позволишь, то нескончаем
Как любой конец в идеале
Не чаем.
Но знаем тобой, о великий.
Ну так а что еще надо?
Вот и окажется, что луна
Важнее всех этих страданий и песен.
И сны, и сны!
И все, что чувствуешь после сна
Укладывается в простейшее "не интересен".
Кошачья миска покрыта росой,
Какие-то маргаритки высвечены фонарем у крылечка -
Вот и все что мы знаем, что видим.
Все что дальше-луна, ком в горле.
Куда мне идти, если повсюду тьма?
Казалось, в чужих воспоминаньях, можно жить бесконечно,
И даже не жить.
Но вот и они закончились.
Но я еще жив, жив! Уродливым когтем
Срываю обертки, крышки, бумажные этикетки.
Стараюсь не убивать червей
Боготворю лягушек
Кормлю редкую кошку.
Но чаще все-таки себя.
Кошка меня боится.
Тьма отказывается брать мое сердце в ладошку.
Остались только сны,
Молитвы, если б было можно,
Вино по акции,
Тоска. Тоска?
Тоскует ли больной неизлечимо
Вдруг осознавший срок
Что это за сочувствие себе, смола?
Смола смерти, вот что такое жизнь.
Какие-то маргаритки,
Кошачья миска покрывается росою,
Луна, дурные сны.
Вот жизнь.
Кажется приятным обзываться потерянной перчаткой, особенно дамской. Они не в пример изящнее.
Однако, что происходит с этими перчатками дальше, чуть позже того мгновения, когда вы заметили их лежащими на мраморах возле кассы метрополитена?
А дальше они они становятся просто никому не подходящей перчаткой.
Вполне вероятно, что именно поэтому их и не поднимают.
Неподходящие вещи без особого шика - становятся ненужными гораздо раньше сокурсников.
Чао, Кьяра!
[показать]Один-два газетных листа с разворотом сминаем в плотный ровный комок и обматываем прочной бечевкой. Концы завязываем узлом. Под несколько витков основы продеваем связанный узлом полметровый отрезок декоративной ленты, продеваем длинную петлю в короткую и затягиваем. Таким образом, получаем надежно зафиксированную ленту (узел должен располагаться максимально близко к основе)
Читать далее
Когда я посмотрел фильм "Город грехов", то... сразу побежал искать что-то подобное. Но нет, нет. Я пересматривал фильм по многу разу. И каждый раз он оставался всё таким же яростным, безумным, искренним и чувственным. Дал посмотреть диск другу (да, тогда мы ещё писали фильмы на диски) - тот плевался страшно, и сказал, что смог вынести лишь несколько минут. Я пожал плечам и ничего не ответил.
А сейчас я, наконец-то, нашёл перевод оригинальных комиксов Френка Миллера - на русский. Все части.
Наслаждаемся. Комиксы можно читать онлайн.
| Син-Сити | ||||||||||||||||||||
|
[300x]«Сакральное пространство средневековой Москвы» — богато иллюстрированный альбом-монография о религиозной топографии Москвы XIII–XVII веков.Действительно ли монастыри ставили в удаленных от города местностях? Это не подтверждается схемами размещения. Какова функция монастырских стен? Отнюдь не фортификационная, как принято считать, а, скорее, отделяющая — выделить из окружающей жизни священное пространство, подобие царства Божия. Как складывалась сакральная география Кремля? Почему Собор Покрова на Рву представляют представляют подобием и символом ветхозаветного храма Соломона, Горнего Иерусалима? Откуда, наконец, взялась идея Москвы как города на семи холмах?
Книга богато иллюстрирована, содержит исторические планы и чертежи, научные реконструкции, фотографии археологических находок, часть которых публикуется впервые.
Пролистать на Google.Books
Глубинная книга или Книга глубина
В начале была мысль и мысль Дажьбога была Свет Белый. Дажьбог Светом просветил мрак, чёрный жар и вечный холод и по образу и подобию своему сотворил мир, создал Землю.
Земля была комом грязи бесплодной и не мог Дажьбог ступить на эту грязь. Волей Своей Он воздвиг высочайшую гору, Меру земли и, опустившись на алмазную вершину, разделил небо и воду. Увидел нагость и тьму земли, создал он Солнце и сотворил травы, кусты и деревья, но только ветер шумел в ветвях и в травах, и глушью веяло от лесов и пустынных степей. Создал Дажьбог рыб и животных, птиц и насекомых, и не было границ Его воображению, и не было границ совершенству создаваемого. И всё созданное пело и звенело, ревело и верещало, трещало и шептало, славя Белый Свет, жизнь и Дажьбога.
И глянул Дажьбог в живую воду океана, увидел лик Свой и решил по образу и подобию Своему сотворить человека. И взял 12 мер нравственной чистоты, красоты, любви и ответственности, 12 мер ума, 12 мер величия, крепости, терпения, радости и веселья, силы и мощи и взял драгоценные камни и цвет неба, свет солнца и у Царицы Рожаницы-Земли белую глину и, замесив её на Живой воде, добавил огонь и сотворил человека. Увидел Дажьбог, что прекрасен его сын русоволосый и голубоглазый и нет в нём изьяна и сказал Дажьбог «Белосвет», вдохнул в него божественную душу и открыл Белосвет очи, подобные небу, наполненные глубиной звёздного простора и улыбнулся Отцу Своему, и Свету Белому, и Земле цветущей, звенящей и поющей. И было ясное утро, солнце поднималось над миром.
– Ты, Белосвет, будешь моим Сомыслителем, Сотворителем и Сохранителем этого Белого Света и Языка моего Белосветного! И склонил Белосвет главу перед Отцом своим.
– Помоги, сыне, мне и принеси глину. Принёс Белосвет красную глину и слепил Дажьбог красного человека, принёс Белосвет жёлтую глину и слепил Дажьбог жёлтого человека, принёс Белосвет чёрную глину и слепил Дажьбог чёрного человека, принёс Белосвет синюю глину и слепил Даждьбог синего человека. Наступил полдень, утомленный Русич сел одесную Отца Своего и, опочивая от трудов своих, сомкнул очи.
- Глядите! - сказал Дажьбог - в одной части земли лето, в другой изобильная осень, в третьей суровая зима, в четвёртой светлая весна, идите и володейте той стороной, которая вам нравится. И кинулись все, туда, где видели множество плодовых деревьев, где росли злаки и овощи, где роились пчелы, где цвела весна, где было всегда тепло, где буйствовала осень, где было морозно и заняли все. И когда все разбежались и стало тихо, услышал Дажьбог дыхание спящего и увидел, что Белосвет сидит справа у его ног и спит сном утомившегося ребенка, безмятежно улыбаясь, и тронул Дажьбог его золотые волосы, и отверз он очи.
- Тебя первым сотворил Я, Сыне, - первым из людей. Ты помог Мне в трудах Моих, но созданные тобой и мною уже заняли стороны света, иди же к братьям твоим и пусть они поделятся сокровищем, данным им мною.
Пошел Белосвет к братьям, сотворенным Дажьбогом из глины, которую он приносил, но ни красный, ни желтый, ни черный, ни синий не позволили даже ступить ему на свою землю.
Смущенный и задумчивый вернулся Белосвет к Отцу Своему.
– Белосвет! Лик твой полон думы, где счастливый смех, где сияющий взор, где твоя радость?
– Отче! Обида пронзила мое сердце, а очи затуманили слезы. Что плохого сделал я братьям моим, они не только не дали мне земли, но даже не позволили вступить на край её.
– Сыне! О земле не печалься, то мать твоя, из нее ты создан. Ты мой сомыслитель, мой сохранитель, мой сотворитель и я дам тебе такую землю, где будет все: и пышное лето, и щедрая осень, и суровая зима, и нежная весна.
– Что дашь Отче, то и возьму, но где же она, кругом этой горы только бескрайний океан.
– Гляди же!
Дажьбог с рамен своих снял золотой плащ, на диво изукрашенный хитрыми узорами из драгоценных камней, и щедрым, широким взмахом кинул его на живые воды океана и над первозданными водами встала золотая твердь, а узоры из драгоценных камней стали горами, реками, озерами, морями. Зашумели листьями дубравы и рощи, дебри и пущи. Благоухали травы и цветы на лугах и в степях и не было краше и богаче земли, созданной Дажьбогом для сына своего Белосвета, и не было конца и края её раздолью и её просторам.
– Се Ирий! – храни его, Сыне, ибо нет в свете ничего прекраснее этой земли. Дана тебе Воля, Красота, Радость, Величие и всё это в твоей земле.
Ты волен знать всё, что будет с тобою, но ты волен и не знать ничего. Ошибаясь и блуждая, страдая и отчаиваясь, неведомо, нежданно станешь очаровываться глубине мысли тебя озарившей, просторами тебе открывшимися, величием мысли, в тебе