Разговоры с Вечностью, о вечности и не только.

…они были, есть и будут и все они, разумеется абсурдны. Я тоже хочу.
Тем более, мне не спится… Пусть и мои «пять копеек» лягут в эту бездонную копилку.

Вот они.
Когда-то давно, посещая разные литературные объединения, начиная с клуба «Дерзание» (а я довольно рано начала писать, где-то лет в 8), и заканчивая ЛИТО под руководством Германа Гоппе я заметила у творческих людей удивительную тогда для меня черту – ревность к таланту, к творческому успеху. Как-то так получилось, что я умела чувствовать людей с детства, улавливая малейшие аспекты неискренности… Но в юности я была девушкой доброй и снисходительной, поэтому мало обращала на подобные вещи внимания, хотя замечала, замечала… И рачительный завхоз – моя верная память, откладывала мои наблюдения на дальние полочки, до поры…
Ах, как меня, поначалу, удивляла молчаливая недобрая пауза, повисавшая после особенно удачного стихотворения на обсуждениях…
Ах, как меня расстраивало, что оказывается не все способны искренне восхитится прекрасным…
И это молчание… Оно убивало… нет, сначала, просто удивляло.
Вы думаете я о себе? Отнюдь. Когда сама что-то выносишь на суд, читаешь, захлебываясь волнением, таких нюансов не замечаешь. Тут сердце бы унять…
Первый раз я почувствовала эту липкую тишину, когда свои стихи вынесла на обсуждение моя подруга и одноклассница Таня Сахарова. Нам тогда было лет по двенадцать, кажется…
Стихи были хрупкие, чистые, красивые, мне они и тогда нравились и сейчас я их с удовольствием вспоминаю:

Да вот они:

Мокро холодно небо над лесом…
От тумана разросся плавун.
Словно маленький, хрупкий подвесок,
Подберезовик лег на траву…

Чудесные, правда? Четкие, нетривиальные рифмы, отлично выдержан внутренний ритм, тонко передано настроение… А если еще вспомнить, что автору едва исполнилось двенадцать…
Кстати, я очень хорошо помню этот момент. Косые прямоугольники света на наборном паркете дворца пионеров, на полированном длиннющем столе из неизвестнокакогоредкого дерева… Полтора десятка пар глаз…

И Таня – худенькая до прозрачности, светловолосая – тронешь - зазвенит… Прочитала.
И тишина в ответ…
Плохая тишина, недобрая…
Ну потом-то говорить начали, но так… Чуть-чуть. Суховато, вяло, формально…
А ведь никакие строчки других моих детских собратьев по перу в память ТАК не врезались…
Потом много чего было.
Флегонтова, читающая со сцены в ЛИТО Гоппе
«Она стояла в свете рампы,
Стихи читая наизусть,
Через медлительные ямбы
Текла мучительная грусть.

С тоской безумною глядела
Она в оцепеневший зал,
Юпитер жег осатанело
Потусторонние глаза

Печаль сочилась словно рана
И ворожила пустота,
Наполнив звуками органа
Вдруг помертвевшие уста

Или

Я расту, я рвусь из кожи
Звезд не сделала, но все же
На горе огни
Совершенству нет предела
Только мама поседела
Раньше времени…

Хорошо же? Не спорьте – хорошо.
И тишина… И обсуждения стопориться…
А до этого были ДРУГИЕ стихи ДРУГИХ поэтов - про руки матери, которые «лежат в моих руках, как очевидцы первых пятилеток» и истеричное: «я стою на юру, на ветру, впрочем, я вам немного вру…»
И все гомонили, шумели, советовали… А тут, бац! Замолкли…
Хотя Флегонтова о больном, о войне, о той Афганской, о которой никто тогда особо не решался:

Над юностью мудрили
Напрасные врачи.
Над насыпью могильной
Скандалили грачи.
Недолго пулю встретить.
И вниз, через крыло…
А воскресать на свете
Так страшно тяжело.
Над – глины и суглинки.
Где было силы взять?
Чтоб пальчиком травинки
Те глинки растолкать
На раны чья-то жалость
Сочилась глины сквозь…
В могиле не лежалось
Чему не дожилось…

Тихо-тихо так стало. Молчание. Плотное, недоброе. Как тогда в детском поэтическом клубе «Дерзание». Будто не было ничего. А может и правда, не было?

Если я так не могу, лучше ведь сделать вид, что этого нет? И это самое малое зло, с каким можно столкнуться. Хуже, если грязью поливают.
Впрочем, у многих талантливых людей есть восхитительная черта – когда они сами чувствуют, что написали НЕЧТО, критика на них не действует. Ну, потому что сам себе судья. Да и если вещь написана безупречно, придраться то, в общем, не к чему. Можно только огульно сказать – «говно», не утруждая себя доказательствами.
Я, кстати, совершенно не против конструктивной критики.
Она вещь, безусловно, полезная.
Но конструктивная критика это критика уважительная, сильно обремененная различными доказательствами, обоснованиями, примерами. Без уничижительного тона и попытки вознестись. Такую нечасто встретишь. Она уже находится в зоне заинтересованности, что самое по себе не мало… Она признает незаурядность явления, то, что оно достойно внимания, тщательного разбора…
Впрочем, совсем не в критике дело. Дело, наверное, в ревности. Да, да в ревности к той загадочной вечности, в которую пытается плюнуть каждый, кто пишет и тем паче издается. В которой вроде как хочется закрепиться, занять уголок… Ах, какая это сладкая мечта – «Нет, весь я не умру, душа в заветной лире мой прах переживет, и тленья убежит…» Только не у всех ей суждено сбыться…
Капризная госпожа Вечность сама распоряжается местами, руководствуясь при этом соображениями, далекими от тех, что тешат себя наивные тщеславцы. Что-то такое они чувствуют, и поэтому и замирают, когда видят, слышат, читают нечто, уже помеченное рукою той, что отвечает за бессмертие. А потому молчат.
Или суетятся, расставляя оценки, составляя списки… Забывая, что только рукописи не горят, а списки горят, да еще как… Даже пепла не остается, не только порядковых номеров…
Так и хочется сказать: не надо ревновать, не надо бояться, не надо надеяться просто пишите, отражайте свой неповторимый мир в строчках, словах… отражайте… А уж там, как повезет…
Кстати, для меня в творческом человеке самое ценное – умение увидеть прекрасное в произведении другого… Я это БЕСКОНЕЧНО уважаю и ценю. А самое неприятное – постоянная сравнивание, соревновательность, выставление оценок, прикрывающее ревность и страх…