Кёнигсберг. После того, как его увидел, я с трудом могу называть его Калининградом. Как-то безлико, выспренно звучит это имя по отношению к городу, где на площади Северного вокзала цветут розы. И не чахлые кустики, а целые заросли, усеянные белыми, розовыми и красными цветами. Город, в котором перемешались многоэтажки и старинные особняки, мосты и улицы, кирхи и церкви, где из-под асфальта выглядывает брусчатка, а из-за памятника Ленину – православный собор (строящийся), где стены девятиэтажных домов увивает плющ, а на острове посреди реки стоит лютеранский собор, приютивший в своей громаде православную часовенку – это всё же Кёнигсберг. Там у домов цветут «петушки» и ирисы; там в здании биржи размещён ДК Моряков, но здание всё равно на карте названо биржей; там от грозы легче спрятаться под мостом, чем навесом у магазина; там в центре города на воде реки Старый Прегель покачиваются жёлтые кувшинки и белые водяные лилии; там после мимолётного дождика встают двойные радуги: одна – от красного до фиолетового, другая от фиолетового до красного… Там Восточная Пруссия и Россия, прошлое и настоящее, красота и уродство – одновременно.

Это город, который любого способен заразить неторопливостью и способностью всюду успевать. Я понимаю, что, окунись я в повседневную жизнь так, как его жители, я бы непременно нашёл уйму отрицательных сторон, но едва ли неповторимое, чуть печальное очарование меня бы покинуло. И очаровывать есть чему.

Первым делом бросается в глаза вежливость автовладельцев (это при том, что светофоров, даже в центре, мало): то ли потому, что машин меньше, то ли потому, что сказывается близость Европы. Потом – обилие цветов, в том числе на окнах и балконах, и чистота, которая Москве разве что снилась. Редко можно увидеть оставленные кое-где пивные бутылки, а просто бумажки-обёртки – уже нигде, кроме урн. А ещё в городе постоянно пахнет водой – именно водой, а не сыростью. Потому, что Кёнигсберг пересекают две реки, точнее, два рукава одной. В немецком варианте она называется Старый и Новый Прегель, а русские переделали это имя в странное «Преголя», и так река называется на картах. По-моему, Прегель звучит красивее.

Как я говорил, в городе много старых кварталов, мощёных брусчаткой, перед которой бессильно время. И посейчас по ней бодро бегают современные машины, и брусчатка же лежит между рельсов трамваев, которых в городе также много.

История города печальна – и людей, и зданий. Повезло упомянутому мной Кафедральному лютеранскому собору – он в войну не был разбомблен, его повредил лишь перекинувшийся пожар. Потом Кёнигсберг отошёл к Советскому Союзу, и немцев начали высылать в Германию, разрешив взять лишь самое необходимое, а порой и того не позволяя. В городе осталось много брошенных домашних животных, а дома заполнились отнюдь не все. Русские переселенцы возводили равно дома, сараи и коровники из кирпичей, собранных на развалинах домов и кирх… Собор эта участь миновала. Наверное, в основном потому, что почти все мосты к острову, где он стоял, были разрушены, жилья поблизости не осталось (всё сгорело), а потому и остров неинтересен. Лишь в 1992 году, уже сильно после постройки эстакадного моста, соединившего берега обеих рукавов Прегеля и остров, дошли руки строителей и до руин Собора. Изготавливая кирпич самостоятельно, по старинной рецептуре (готовые кирпичи сушат на воздухе, а потом обжигают в специальной печи), они неторопливо восстановили внешний облик здания, но добавили ещё два этажа (что совсем незаметно), где поместили музей, посвящённый философу И. Канту. Его могилу можно увидеть у одной из стен Собора.

Замку королей Восточной Пруссии повезло меньше.

Англо-американские войска, освобождавшие эту часть города, видимо, не задумывались о ценности здания, первые постройки которого относятся к XIII веку. Фашисты – тем более, они, помнится, и Дрезден минировали. Потому, когда немцы засели в замке, англичане и американцы не мучились вопросом, как быть. Залп за залпом уничтожали уникальные постройки, а огрызавшиеся выстрелами фашисты заставляли союзников наносить новые удары… Когда немецкие войска покинули замок, его трудно было назвать замком: среди руин стен и зданий одиноко возвышалась слегка попорченная главная башня, а прочие его строения и вовсе не узнавались...

Замок тоже не пытались разбирать на кирпич, как некоторые кирхи, и прокладыванию новых улиц он не мешал. До 1972 года. А там пришла волна новоделов, и руины древнего замка королей Восточной Пруссии… снесли. Да, вот так: Собор не тронули, а замок… Да и зачем короли и их история государству, стоящему коммунизм?.. Древние руины далеко не сразу поддались взрывчатке разрушителей, как не поддавались снарядам американцев. Как храм Христа Спасителя, который взорвали с третьего захода, так и останки замка выдержали несколько взрывов «ломателей». Подвалы не тронули, а на фундаменте построили – точнее, начали строить – Дом Советов. Здание обещало быть огромным. Но потом то ли денег не хватило, то ли политика сменилась, и 10 верхних этажей решили не строить; потом случилось что-то ещё … И торчит этот недодел, уродуя облик города. На расстоянии он напоминает голову гигантского робота, зарытого на манер Саида из «Белого солнца пустыни», им даже детей пугают, только они не боятся. Ещё его зовут «пизанский недоскрёб»: потому что та часть фундамента, которая построена в наше время, медленно проседает, а денег даже на отделку «недоскребли» по сусекам; и «дом Павлова»: мол, девиз – умрём, но не сдадим», в смысле, не достроим. И ржавеет ничем на закрытая от снега и дождя арматура «робота», оставляя рыжие полосы на сером бетоне, а громада никому не нужного – иначе бы достроили – нового «замка» всё так же возвышается на месте эклектичного, но, тем не менее, бывшего прекрасным замка.

Да, а почему же не тронули подвалы? Помните историю с Янтарной комнатой? Так вот, она связана с Королевским замком, а именно – с его подвалами. Существует легенда, что снятую отделку знаменитой Янтарной комнаты незадолго до развязанной Гитлером Второй мировой войны так и не вывезли в Россию (а позднее – Советский Союз). Кто-то из потомков кёнигсбергских дворян якобы запер её в подвалах Королевского замка, закрыл дверь тайной панелью и сказал: «Никто эту красоту здесь не найдёт, пока стоит замок, а если кто и разрушит, то и подавно потеряно это сокровище». Если легенда не лжёт, то теперь, когда замок разрушен, но строители, возящиеся на бывшей его территории, до сих пор выворачивают из земли огромные куски кладки, – так вот, теперь, боюсь, «ключ» к той тайной двери утерян. Если только не сносить «робота» и не раскапывать подвал за подвалом – а кто знает, сколько подземных помещений засыпало при обстрелах и потом, когда сносили?..

О Янтарной комнате есть не одна легенда. В том числе и о том, где она сейчас. Другая версия совсем печальна. Как будто после освобождения Восточной Пруссии ходили по тогда ещё Кёнигсбергу два солдата (или младших офицера), и вспомнили о Комнате. Шли и рассуждали: вот где-то здесь она спрятана… И тут их окликнул третий. Сказал: «Янтарную комнату мечтаете найти? Не мечтайте, зря…» И повёл в подвал то ли Замка, то ли Собора. Скорее всего, второе, потому что здание горело, и подвалы накалились, как плавильная печь. На полу подвала лежали огромные ящики, обуглившиеся и частично развалившиеся от жара, а из них наполовину вытекла медового цвета густая масса...

Третья легенда не такая безнадёжная. По этой версии, судьба Янтарной комнаты неразрывно связана с судьбой Замка. То есть, она появится, как невидимый град Китеж, но только тогда, когда над городом встанут башни Замка Королей Кёнигсберга.

С эстакадного моста открывается невероятно красивый вид на все три исторические части города, прежде называвшиеся Альтштадт, Кнайпхоф и Лёбенихт, и лишь в 1724 году они объединились, оставшись все же тремя городами, а название Кенигсберг принадлежало только замку-крепости на горе (буквально – "Королевская гора" ). Тем не менее, уже тогда название начало относиться к трем городам, в сознании людей ставших единым целым задолго до официального соединения. Теперь это название было бы логичным с точки зрения сохранения памяти, но "только судьбы народов решаем не мы".

…До сих пор на некоторых улицах сохранились дома, не разрушенные, но и не отреставрированные с 1945 года. Из щелей брусчатки растут мелкие жёлтые цветы, похожие формой на клевер. В бывшем соборе сейчас концертный зал: вот акустика, наверное!.. Таков он, нынешний Кёнигсберг. Из-за острова, который теперь называется островом Канта, из-за обоих рукавов Прегеля он кажется нездешним – не бывает в нашем мире таких городов… Но время уезжать, и в горле щекочет, как у маленького мальчика, которого увозят, не спросив.

Полчаса до отъезда, вещи собраны, делать нечего, и я вышел на Старопрегольскую (Старопрегельскую!) набережную, на которой жил всё это время в съёмной квартире. На том берегу Прегеля виднелся Собор, а ещё дальше – «недоскрёб». Отсюда они казались одной высоты. На воде – вперемешку солнечные блики и кувшинки с лилиями. И вдруг я подумал: вот смотрю на воду Прегеля, а ни разу не коснулся (водопровод – не в счёт). И я пошёл влево, за ДК Моряков, бывшую биржу. Там ступеньки спускались к самой воде, и в этом месте швартовались моторки и катерки, порой кто-то рыбачил… Я опустился перед рекой, как перед королевой, на правое колено, и опустил в желтоватую воду ладонь. Встав, растёр воду по рукам. Ветер трогал волосы, холодил плечи – я был в майке без рукавов.

Таким и было моё прощание с Калининградом-Кёнигсбергом. Не на автовокзале, когда убежали назад домики окраины и начались поля, ничем не отличающиеся от всех полей Земли; не в самолёте на взлётной полосе, а именно здесь. Таким и было моё прощание с Кёнигсбергом, которому я подарил две недели жизни: я шёл по набережной домой, чтобы через полчаса уехать отсюда; шёл, подставляя лицо плотному солоноватому ветру, а на моих руках высыхали капли прегельской воды. А может, не высыхали, а впитывались в мою кровь? Потому, что я знал, что ещё вернусь сюда. Не «приеду», а именно «вернусь».