-Батюшка! Петр Лексеич! Вернулсяяя! - Аркашка вломился в царские покои и бухнулся на колени.
Царь разлепил веки и мучительно выплыл из какого-то мутного, тягостного сна.
-Чего орешь? Кто вернулся? - хриплым спросонья голосом спросил он холопа.
-Дык, как же? Этот головастый, который вам машину, чтобы в будущее заглядывать, сладил, Попов. Вернулси он, целехонек. Радостный главное такой! Балаболит чего-то не по нашему - кажись умом подвинулся. Оно и понятно, почитай три месяца гулеванил в завтрем…
-Кончай вопить! – царь все никак не мог собраться с мыслями. Едва вспомнил – весной еще Попов этот исчез. Искр было, грохоту, дыму… Машину с той поры не трогали, так и оставили как есть в подвале, заперли на замок и стражу поставили. И вот надо же, вернулся.
Царь велел подавать одежду и завтрак. И пока одевался, подгонял челядь - занервничал. Любопытен был государь, охоч до новых штук, спасу нет.
Сев завтракать, не утерпел, велел Попова привести.
-Здрав будь, Петр Лексеич! – Попов как-то небрежно поклонился, по свойски так. Шельмец, совсем там в завтрем, от рук отбился.
-Проходь, садись, да сказывай – махнул царь куриной ножкой на табурет напротив.
-Ой, отец родной – все расскажу, ничо не утаю. Был я в завтрем-то. Как есть был – вот те крест! Все видел, все узнал, все изведал. Даже и не соображу, с чего начать.
-Ты не томи, шельма. Говори уже – истомил предисловиями!
-В общем так. Столица там в Москве…
-Ну, это ты, положим, врешь! Не для того мы силы наши и умения положили на землю северную, чтобы столицу назад вертать.
-Не вру, ей-ей! Правда – вот те крест!..
-Да хватит креститься то! Дальше говори!
-Видел я памятник тебе! Дюже странный, но главное ведь, что помнят, верно?
Царь молчал.
-По улицам там повозки самоходные носятся – вонь от них страшенная! А вот за табак наказывать стали.
Царь укоризненно покачал головой, но не перебивал, слушал.
-По небу птицы стальные летают, а в домах лектричество и на улицах ночью светло, как днем. Компутеры ишо там у всех. И пиво. Много пива. И весело, барышни кругом, лампочки мигают…
Я ить когда перенесся, сперва дюже напугался – ночь, а светло, народу как в муравейнике, все кричат, фейерверки запускают. Да свезло мне, подобрали ребяты молодые, не дали пропасть. У них и обретался все это время, покуда ждал как пружинка на машине сработает, возвратная.
Ну и учился, по мере сил. Для отчизны старался! Для тебя, царь-батюшка! С собой ведь, акромя ума назад взять ничего не возьмешь, вот и старалси!
Всему обучили, ребяты меня. Я в сетке всю историю прочел россейскую и про радио и про паровозы-тепловозы и про Гейтса басурмана, будь он трижды неладен… Я теперя и фотожабу смастерю из любой фотки и серфить могу по сетке, да и дрова повесить сумею. А то ишо и…
-Ты вроде по-русски говоришь, а я ни слова не пойму. Ты мне вот лучше скажи, победим мы шведов?
- Я вот в Гугле лазил…
Терпение царя иссякло. Спятил Попов! Как есть, спятил. Подвинулся умом в краях далеких и несет околесицу.
-Ты вот что, друг любезный. – перебил царь Попова. – Ты ежели важного ничего не разведал - погодь гоголем ходить. Ты ступай пока, отдохни. А мне подумать надо…

Наутро машину разломали и сожгли вместе с чертежами. И указ издали: запретить Попову и сыновьям его к изобретательству прикасаться. Под страхом смерти. Плетей всыпали окаянному, он враз в ум то и вернулся. Словами глупыми сыпать перестал и вроде как вовсе забыл приключению свою.

Эпилог:
-Накося, сынок. – Попов протянул Ваньке красивый конверт, залитый сургучом.
-Что это, батя?
-Это сына, надобно хранить в глыбокой тайне! Это и фамилию прославить может и со свету сжить. Чертежики там кое-какие, Марконькиной машинки. Ты сберечь должон и сыну передать. А тот свому сыну, а уж тот пусть и распечатает. А то ишь, изобретать запретили. Поповых так просто не возьмешь!
И тихо добавил: «Ламеры мастдайные!»

© Svyat Lee