Отсмотренные мною квартиры делились на две категории.

Те, где хотелось бы жить, но меня не спешили туда заселять.
Те, где можно было поселиться хоть завтра, но я бы там повесилась через два дня.
Опишу один из вариантов второй категории:

Мадам Пьер, чьи плечи укутаны шалью грязно-розового цвета, осматривает пришедших. Нас трое – девушка-японка, мать юного, жаждущего самостоятельности француза, и я. Дура-дурой. Мадам Поль довольна: в ее распоряжении – как раз три конуры, обставленных стандартной мебелью ИКЕА: кушетка + шкаф + столик + торшер + электроплитка в стиле «дача форэвэ». Каждая конура – где-то 18 квадратных метров, причем в эти «метры» входят и «удобства». Лифт не работает.

- Это временно, - говорит мадам Пьер, но ей как-то не веришь. Особенно – поднявшись на шестой этаж.

Сама мадам напоминает о романах Бальзака. Или Достоевского. Возможно, старушка-процентщица выглядела именно так. Во всяком случае, именно сейчас я понимаю, что Раскольников был не так уж и жесток.

Кстати, ей все равно – русская я или нет. Ей все все равно. Конурку такого типа не жалко отдать даже необузданным московитам. Глядя на застывшую любезную маску, на черепашьи морщины мадам Пьер, ты представляешь, как когда-то она впервые изобразила эту вежливую мину, и лицо смялось, как лист бумаги, чтобы уже не разгладиться никогда.

По отношению ко мне мадам Пьер держится покровительственно. Почему-то ей кажется, что для чахлой дочери российских лесов ванная с белым кафелем памяти школьных туалетов – это чудо. Да, пожалуй, своего потрясения я и впрямь не могу скрыть: квартирка мала, район – так себе, и за ТАКИЕ бабки???

- Я вам перезвоню завтра, - мямлю я.

В ее глазах – уверенность: да, эта – перезвонит. Она ничего не найдет, и она перезвонит.

- Перезвоните. Не пожалеете. Здесь светло и уютно, - сообщает мадам.

Перекрывающий небо серый дом напротив не в счет.

Улица Гуттенберга, а ведь хорошо звучало! Ведь казалось, что где еще жить журналисту, как не на «гуттенберговской»?..

***



Между прочим, действительно - знаки, которые могли бы привести к удаче, начинаешь искать сразу: гороскоп в «Паризьен», удачное название улицы, комплимент от официанта в кафе с утра, слово «солнечная» в описании квартиры, красивая вывеска булочной напротив облюбованного дома. Цветочный магазин с названием «Valentina», встретившийся по пути.

Моментально ты переносишь себя сюда. Вот, я здесь живу. Я выхожу на улицу утром и иду покупать газету и багет. Нет, багет лучше попозже, потому что потом я пью кофе вот здесь, по соседству, причем пью я его с чудесной бриошью. За воон тем столиком, почти под деревом. Мимо проходят люди, журчит французский из всех щелей, а я читаю себе «Монд» или еще что-нибудь, и не обращаю внимания на...

...восхищенные взгляды мужчин, к примеру.

Или на очередь... А куда она, кстати?

Оказалось - в тот самый дом. Народ жаждал занять мое место за столиком и съесть мою бриошь.

Потом, когда я вернулась в Париж через некоторое время и снова стала искать квартиру, что превратилось уже в своеобразный вид спорта, я поняла – та очередь была и не очередь вовсе. Ну, собрались человек семь, подождали минут пять. Отсмотрели конурку 5 х 2 с половиной и остались с тоской в глазах убеждать хозяйку, что в качестве жильца они – зэ бест. Особенно старался крупный мужчина лет тридцати, восточного происхождения. Правда, он с трудом помещался в закутке, символизирующем удобства, но это его не смущало. Еще его не смущало, что кровать расположена под потолком, на антресолях, и приставлена туда старая лестница в стиле «мечта садовода».

Оригинальность конструкции обещала многое: если верить американским фильмам, то человек, увидев странный сон, имеет обыкновение подскакивать, как черенок граблей, на которые наступили. Встреча моей головы и потолка в таком случае была неизбежной. Яростные прыжки в сторону будильника тоже не приветствовались. Что касается лестницы, то я даже думать не хочу о том, как красиво бы я летела вниз, собравшись – допустим – среди ночи попить водички.

***

Эта радость стоила 700 баксов в месяц. Потом я увидела другие меблированные радости за эти же деньги. Или за чуть большие. Или – за слегка меньшие. Разница всегда была не в площади и не в том, стоят ли во дворе алчущие парижской прописки люди (они стояли почти всегда), а в квартале. В так называемом Латинском каждый чулан был осаждаем толпами «этюдьянтов», и цены прыгали вверх. Подальше от Сорбонны цены утихомиривались, но этюдьянты прибегали и сюда. Неделя заканчивалась, разведку можно было признать неудачной. И тогда...

***

Ну, чудеса – хорошая все же вещь. Ресторан «Ле Типаза», 21.00, за день до отъезда:

- Кальвадос, месье.

Месье бармен наливает, щурится через очки, обсуждает мое нефранцузское происхождение.

- О, русская? Патрон, эта мадемуазель – русская!

- На здоровье, - глубокомысленно говорит патрон по-русски. Как потом выяснилось, так изъясняются в питейных заведениях часто: пытаясь выспросить у загадочных великороссов наш самый популярный тост, они выучивают именно эту фразу. Ведь не объяснишь же французам, что главный тост в России: «Ну, за?...»

Для этого самого «на здоровья» у патрона припасена «зубровка». Польская, но патрон гордится.

- Водка бизона, - говорит он.

Я слабо протестую:

- Бизоны, - говорю, - померли в Северной Америке. А это водка зубра. Совсем другой зверь, и вообще мне пора.

Патрон отказа не принимает. Зубры ли, бизоны – какая, в сущности, разница? Увидеть русского и не напоить – это как японскому туристу до Эйфелевой башни не добраться.

Тем временем месье бармен вступает в беседу.

- Журналистка? Собираетесь здесь работать? Но тогда вам будет нужна квартира.

- Как вы догадливы, месье, - говорю я с сарказмом, но боюсь, сарказм на французском не так слышен.

- У моего приятеля есть квартира, которую раньше снимал русский физик. Он съезжает через месяц. Вас это интересует?

О, меня это интересовало. Даже очень.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ