...Полуденное солнце согревало своими теплыми лучами остывшую за ночь Землю. По лесной тропинке не спеша прогуливался высокий мужчина, сорока с лишним лет, с виду – философ, с сынишкой, лет десяти, послушным мальчиком- отличником, в больших роговых очках, с чужого носа.
– Вот видишь, сынок, эти цветы? – спросил мужчина.
– Вижу, папа! – ответил сынок, внутренне напрягаясь и содрогаясь, недетским чутьем угадывая за этим вопросом начало какой-то интересной концепции.
– В каждом из них, сынок, таится душа! – сказал задумчиво мужчина и попытался выдернуть с корнем куст чертополоха. Но куст прочно сидел в земле, мертвой хваткой зацепившись за нее глубокими корнями и не поддавался.
– Душа? – переспросил удивленный малыш, поправляя сползшие от удивления на живот очки.
– Душа, душа… – отец оставил свои жалкие попытки выдернуть чертополох и брезгливо вытер руки. – Ведь после нашей смерти, наши души переселяются в растения и в животных, в других людей… Вот этот чертополох, наверняка, был каким- нибудь негодяем…
– Почему? – удивленно спросил мальчик, внимательно присматриваясь к поникшему, но не сдавшемуся кусту.
– Потому, что если бы он был хорошим человеком, он был бы ромашкой или одуванчиком… – папа с презрением поглядел на чертополох, зачем-то пнул его ногой, и, взяв мальчик за руку, пошел прочь.
– Хген ты угадал! – озорно крикнул ему вслед чертополох, отряхиваясь и отплевываясь. – Философ хренов! Начитались всякой хгеновины и ходют тут… Руки свои поганые гаспускают!
И тут же, приведя себя немного в порядок, протянув вперед ветку, горячо обратился к притихшим, робко смотрящим на него восхищенными глазами растениям: ромашкам, лютикам, василькам, одуванчикам:
– Товагищи! Коговы в последнее вгемя совсем обогзели! Гадят где захотят! Мы должны объединиться чтобы дать суговый отпог оппогтунистически настгоенным пгоституткам и магзавцам! Мы должны добиться освобождения своею собственной гукой!… Впегед! Товагищи!