Самое первое воспоминание про школу? Что-то очень смутное о том, как я шлепаю на линейку и в руке у меня букет астр, которые мать вырастила на балконе (мать три года подряд выигрывала общепоселковый конкурс на самый красивый балкон, а потом, после повторного выхода замуж, переключилась на теплицы). Не помню ничего из этого дня, кроме трепета перед учительницей, Ниной Ефимовной (гляди-ка! Вспомнил, как ее звали). Вообще о начальных классах воспоминания сумбурные, обрывками. Помню, как учительница застукала меня с книжкой на коленках, помню, как разбил стекло, метнув свой ранец в одноклассника (но в кого, не помню). Помню, как подрался с пацаном с параллельного класса – он стал убегать, забился за шкафчики для одежды, а я начал эти шкафчики раскачивать, прессуя его. Помню, как прессовали меня старшеклассники, за то, что был выше всех в своем классе, выше этих старшеклассников. Отчетливо помню, как один из этих подонков проходя в составе пионерского строя мимо нас, октябрят, со всей силы пнул меня ногой по животу и как мне было обидно и стыдно – я впервые чувствовал, что тот, кто сильнее, делает тебя никчемным, дает тебе почувствовать собственную ничтожность и бессилие.

Более – менее четкие воспоминания начинаются класса с третьего. Не помню, когда умер Брежнев – в 81м? В 82м? Когда он умер, я впервые увидел Лебединое озеро Чайковского. По телевизору. Потом наши вожди умирали часто и очень часто по телеку начинали крутить балет и военную хронику – так на телевидении понимали траур по «…безвременно ушедшим…» (это в 80-то лет!) верным ленинцам и пламенным коммунистам. Так, благодаря смертям в Политбюро я познакомился с удивительным миром балета. Который после неприятного инцидента в Большом с патроном и попыткой задержания перестал для меня быть чем-то особенным. Так вот, когда умер Брежнев, школа погрузилась в траур. В коридоре было выбрано место, где установили тумбу, на которой разместили газетного качества портрет Брежнева, помещенный в деревянную рамку и с траурной лентой. Потто  этот портрет сменили на журнальный. Каждый час у тумбы сменялся караул и даже мы (то ли второклашки, то ли третьеклашки) попали в состав караула. Это была большая честь – стоять в карауле у журнального портрета человека, которого считали самым главным и важным в мире, а он взял и умер. Я не помню никакой пропаганды, о которой так любят говорить иностранцы и наши придурочные правозащитники – никаких громкоговорителей, из которых советские граждане зомбировались в послушное стадо, никакой тотальной промывки мозгов, никаких зачетов  в первых классах по истории ВКП(б). ничего этого не было, а было признание того факта, что есть высокое начальство в Москве, самое важное, и есть наша страна, самая мощная в мире, но и самая добрая и справделивая! Помню, как мы собирали подписи в поддержку мира, в поддержку какой-то там девочки не помню как ее звали, она была посланником мира в нашей стране. А потом у себя в Америке взяла и померла при невыясненных по мнению Совинформбюро обстоятельствах. Мы много чего поддерживали и всегда с радостью подписывались под очередным требованием Советского Союза.

А еще у нас периодически проводились конкурсы, кто больше соберет корма для коров в местном коровнике. Оттуда для школы поставлялось молоко и мясо, поэтому несколько раз в год мы начинали лихорадочно собирать по своим подъездам все пищевые отходы (мусор, простой пищевой мусор), который волокли в школу и сдавали нашим коровам. Школа в такие дни воняла нестерпимо, но мы, увлеченные состязанием, продолжали волочить мешки, забитые мусором из помойных ведер и мусорных ям. Помню, как мне пришла в голову светлая мысль, как победить в конкурсе: я предложил друзьям самим чистить картошку, срезая как можно более толсто ее шелуху. К сожалению, мне не хватило ума предложить чистить чью-нибудь чужую картошку, поэтому мать сильно рассердилась, когда оказалось, что мы успели извести почти мешок картошки. Была зима и картошку не так-то и легко было достать.

Помню, как я был букварем на школьном празднике знаний. Меня нарядили в плакат (помните, в котором Брюс Уиллис вышел в Гарлем, когда на плакате было написано «Я ненавижу ниггеров»? В Третьем  крепком орешке). На листах ватмана была нарисована обложка от букваря, я читал очень умные стишки про алфавит и очень гордился своей ролью в представлении. И не только я гордился – все старались получить себе какую-нибудь роль в шоу, которые устраивались у нас довольно часто. Помню. уже в восьмом классе на новый год мы ставили целый мюзикл и мне досталась одна из ведущих ролей – Кощея Бессмертного. Без ложной скромности я произвел фурор – с помощью ребят мне удалось из бинтов, черного фломастера и зубной пасты превратить собственную голову во вполне сносный череп, а благодаря казакам на здоровенном каблуке я, и так  в то время худющий и длинный, стал еще более худым и длинным. Казаки были узкими, я в них ковылял, а не ходил, был затянут во все черное, разрисованное мелом под кости – одним словом, полминуты в зале, куда я выперся в первый раз по ходу пьесы, грохотали овация и хохот.

Самые теплые воспоминания о буфете. Прекрасное место, где всегда пахло сдобными булочками, были котлеты, по праздникам – сосиски! Я фанат сосисок – советский ребенок, выросший на Севере и видевший сосиски только, когда семья приезжала вол время отпуска в Москву к родственникам. Божественный вкус тех советских сосисок не опошлить и не опорочить всяким Петросянам, шутившим, что в советской сосиске 90 процентов туалетной бумаги, а все остальное – то, что этой бумагой вытирают. Врет, а точнее пиздит Петросян со товарищи! ГОСТ настоящих советских сосисок предусматривал минимум мясной части – 30 процентов! Даже за рубежом такого не было. Просто найти такие сосиски было непросто. И еще одно – тот вкус из детства я так и не смог найти во взрослой жизни.

Первоклашек водили в буфет классами. Мы врывались в зал и кидались к столам, на которых стояли граненые стаканы с чаем или соком, а сверху на них уже лежали теплые душистые булочки. Потом второй раз нас вели на первое и второе. Мы чинно рассаживались за столы и  поглощали суп или борщ, а потом пюре с котлетой или куском минтая, перебрасываясь хлебными мякишами или рыбными косточками. За все это наши родители ежемесячно сдавали  то ли рубль пятьдесят, то ли три рубля.

Все, надо работать. Продолжу завтра (если не уволят – спорол косяк, начальство в ярости)