Юрий Тынянов "Смерть вазир-мухтара"
Не отзыв, не рецензия, - пока только первое впечатление. Но как же чудесно он пишет!
"Как привлекает кошек тянущий запах валерианы, так он тянул к себе людей.
Когда он пытался жить оседло, вокруг него никогда никого не было. Должно было
выйти за литературу, за столичную жизнь, размахнуться Кавказом и Персией, до
конца износить легкое, детское сердце, чтобы люди почувствовали острый запах
судьбы вокруг человека. Только когда становится слышен этот запах, люди, не зная
почему, бегут на этого человека, как тот мотылек Саади, которому лестно было
мчаться на огонь.
Они толклись вокруг него, не зная, что с ним делать, чтобы унять мешающее им
беспокойство;" (Это повесть о Грибоедове)

Или вот:
"Катя Телешова, которую он знал, как свою грудь и свои руки, приседала на
сцене.
У нее были небольшие ноги, коричнево-розовые; уверенные в беспомощности руки;
и балетная пена била у ляжек.
Он знал, что она танцует для него, и, когда раздавались хлопки, невольно
подражая ей, чуть наклонял голову. Он был уверен, знал, что так она без него не
танцевала.
Он прижал к очкам лорнет, потом снял очки, вдвинул лорнет в самые орбиты -
так она была ближе.
И так он увидел ее лицо. Оно было простое, почти крестьянское, прекрасное
лицо и вместе лицо коровницы. Низкий белый вырез хлынул ему в глаза, как парное
молоко. Он помнил этот запах. Нельзя так улыбаться и так танцевать на людях.
Катя сошла с ума.
Ацис его раздражал. Со злобой он смотрел, как Ацис поддерживал ее, все было
неловко. Он танцевал решительно плохо, у него был вид летающего дурака, особенно
во время баттеманов, глупые белые ляжки, самый цвет трико был глуп, томен, нагл.
Его средний рост оскорблял Грибоедова, как дурной вкус Кати.
Он тихо свистнул.
- Семени, семени, - говорил он.
Впрочем, его прыжки были отдыхом для Кати.
- Невозможно, невозможно, - говорил он тихо, жалуясь.
............................
Катина дверь была открыта. Он вошел в комнату, улыбаясь.
Горели свечи. У открытого шкафа с костюмами Катя стояла и, видимо, ждала его.

Тогда он грубо сказал ей:
- Поедем к тебе.
Потом он сказал пустым голосом: "Радость" или что-то другое, слово не вышло,
и увидел, как она пошатнулась.
В коридор сразу вошел шум: смех, кашель, французская хрипота, бас, присущий
театралу, начался антракт.
Тогда Катя быстро взяла его голову обеими руками, поцеловала в лоб и толкнула
к двери.
Сразу же, как мальчик, он выскочил в коридор. Там он превратился в медленный,
чопорный фрак, на который озирались, о котором шептались. ...................
Грибоедов был зол. Катенька была еще занята к концу в русской пляске. Он
злился и становился сам себе смешон. Смешным, собственно, было положение: слишком долго сдерживать радость.
В зале устанавливали какие-то столбы, натягивали канат. Маленький итальянец
хлопотал возле него, щупал рукою. Это был второй номер - канатный плясун
Кьярини.
Серьезный итальянец, оттягивающий конец вечера, привел его в бешенство.
Он повернул и, стараясь не глядеть по сторонам, стал пробираться к выходу.
Завидя Фаддея, он вдруг свернул на лестницу и столкнулся с Леночкой.
Тогда, как мальчик, как гвардеец, он схватил ее ладони в свои и повлек за
собою. Леночка-сделала изумление, и глаза ее стали как сливы. Она была хитра и
предалась на волю случая, ничего, ничего не понимая. Она с удивлением дала
накинуть на себя салоп и только в карете сказала Грибоедову, глядя на него все
теми же невинными сливами:
- Vous etes fou. Das ist unmoglich.
Это было mOglich. Фаддей был бескорыстный друг, он никогда не подавал
виду. Это было чем-то вроде восточного гостеприимства.
- Lenchen, - сказал Грибоедов и потянулся к ней, - у вас болит голова, вам
стало дурно, я везу вас домой.
На улице была ломкая, льдистая грязь. Колеса рассекали ее быстро и ровно, как
в дни его молодости.
В дом они вошли крадучись, и теперь уж Леночка им предводительствовала.
Прижимая палец к губам в длинном коридоре, чтобы не выскочила тетка, Танта,
исполнявшая при Фаддее роль тещи. Она невзначай открыла дверь в кабинет и
посмотрела. Грибоедов вошел в кабинет, Леночка опустилась на диван, сливы ее
блестели. Она сказала:
- Das ist unmOglich.
Любовь была зла, повторяема, механична, пока смех не раздул ноздри, и он
засмеялся.
Высшая власть и высший порядок были на земле.
Власть принадлежала ему.
Он тупым железом входил в тучную землю, прорезал Кавказ, Закавказье,
вдвигался клином в Персию.
Вот он ее завоевывал, землю, медленно и упорно, входя в детали.
И наступило такое время, что все уже было нипочем.
Чего там! Не свист дыхания, а разбойничий свист стоял во всем мире. Он догуливал остатки Стенькой Разиным, были налеты на землю, последние
грабежи, все короче и глубже.
Какая злость обрабатывала мир.
Наступило полное равновесие - младенческая Азия дышала рядом. Легкий смех
стоял у него на губах.
Зеленые занавески Фаддея были прекрасны.
Потом все представилось ему в немного смешном виде: он вел себя как
мальчишка, не дождался, удрал и набедокурил. Ему было жаль Фаддея.
И он слегка толкнул в бок младенческую Азию.

Когда Фаддей приехал из театра, Леночка сидела в столовой с обвязанной
головой и пила с Грибоедовым чай.
Фаддей обрадовался.
Он не обеспокоился тем, что у Леночки сильно болела голова и нужно было даже
увезти ее из театра. Он вообще при Грибоедове мало на кого обращал внимание. И,
несмотря на головную боль, Леночка исправно разливала чай. Фаддей, казалось,
даже стал более уважать ее за внимание, какое ей оказал Грибоедов". Ну и много, много еще - почти на каждой странице - маленьких и больших открытий о человеке.

Надо найти что-нибудь про эту книгу. Интересно, откуда он знает, как жил Грибоедов, каким он был, что любил?