Вот так жила себе жила, вроде бы что-то нужное в этой жизни делала, и даже иногда чувствовала себя счастливой, и не представляла, что достаточно одного мгновенья, чтобы меня разом втянуло в прошлое. В мою полуголодную несчастную юность. В то время, когда я думала, что я самый жалкий человек на этом свете и мечтала... Не знаю, о чем обычно мечтают девушки. Когда мне было семнадцать, я мечтала купить килограмм фруктов, любых, не важно каких, и все их съесть. Представляла себе кулёк из свернутой газеты, и то, как я буду держать его в руках. Того, чтобы что-то изменилось в моей семье, я даже представить не могла.
Казалось бы, что такого, просто пришла а родители замок сменили. Ну не предупредили, ерунда какая, а меня в миг выбросило в то, из раза в раз повторяемое "ты никому не нужен, кроме своей семьи" и не озвученное, но многократно доказываемое, что и семье на тебя плевать.
Это теперь я понимаю, что выражать любовь для моих родителей значит терзать упрёками. Что заботиться, для них, значит сперва морально уничтожить, а потом показать, что только он о тебе "убогом" радеет. И все родительские скандалы, которых сейчас, на самом деле, так не хватает отцу, были их выражением любви. На понимание этого у меня ушло почти сорок лет и куча нервов. Всю свою жизнь я пыталась сопротивляться родительской модели поведения, не осознавая в чем она заключается. Я во всём обвиняла мать, считала отца жертвой, уничтожала в себе всё, что было мне в ней так отвратительно и выжгла в себе вместе с этим все проявления женственности. Я выбрала мужскую модель поведения. Я была трудоголиком, я жила на работе и плевать хотела на то, как выгляжу. Я научилась быть сильной и уважала себя за очень мужские поступки. Я работала пятнадцать лет без отпусков, на износ, пока не свалилась. И только тут я поняла, что пытаюсь убежать от себя. Ничего не изменилось в моей жизни. Сколько бы я ни зарабатывала, чего бы ни добилась в жизни, родители по прежнему продолжали демонстрировать мне какое я ничтожество. Голос матери в телефонной трубке в миг превращал меня в затравленного ребёнка.
Я почти год пыталась с этим справиться, и поняла, что для того, чтобы мать успокоилась, нужно говорить с ней в той же манере, требовать от неё отчета, упрекать во всем, в чем только можно и инструктировать по поводу самых элементарных вещей, которые знают даже дети. Теперь она не причиняет мне такой боли. Мне трудно придумывать упрёки, это да, но она теперь звонит не так часто как раньше. Она получает от меня то, что считает проявлением любви.
С отцом всё гораздо сложнее. Его вторая жена совсем не поддаётся на его провокации, и что бы он ни делал, она только отмалчивается. Я, хотя и присутствую, но мысленно где-то в сети. Но я остра на язык, и если сильно доставать могу сказать парочку резких слов, способных ударить в самое больное место так, что отголоски будут эхом отдаваться несколько месяцев. Мне страшно жаль отца, но в страдании его бонус. Только в последнее время ему все труднее придумать чем же меня справоцировать.
Вчера, стоя перед запертой дверью, я чувствовала ту его потаённую радость, в которой он не признается даже самому себе. Радось от того, что мне плохо по его вине. Он ведь искренне меня любит.
У меня была долгая жизнь. Я научилась выражать свою любовь совсем иначе. Я победила этого дракона, который вопреки моей воле всегда будет спать в моём сердце. Но, стоя перед запертой дверью, я вдруг почувствовала, что мне никогда её не открыть, даже если у меня будет ключ. Я опять стала маленькой затравленной девочкой, и я плакала, потому что не могу ничего изменить.