Я не могу перестать искать ответы. Читая об отношениях с родственниками или разговаривая с людьми, я сопоставляю их семьи, их судьбы со своей. Часто слышу о странностях пожилых людей. Завидую тем, кто может говорить об этом с улыбкой. Однажды, лежа в больнице, я видела как девятнадцатилетняя девушка кормила свою бабушку с ложечки. Внучка смотрела на пожилую женщину с такой любовью и нежностью, с какой обычно матери смотрят на маленьких детей. Я отвернулась и заплакала. Как бы я хотела, чтобы так...
Не могу преодолеть отвращение, которое испытываю, глядя на мать. Школьная Подруга говорит, что взрослая женщина не может нормально жить, пока не примирится с матерью. Брат считает, что я должна перестать искать причины в прошлом и уйти в работу. Я пробовала. Возможно, я смогла бы забыть, если бы она изменилась. Если бы не эти бесконечные ежедневные звонки.
Вчера, услышав её голос в динамике громкой связи, решила взять себя в руки и выслушать все, что она скажет. Слушала про то, что вчера у неё поднялось давление после того, как я бросила трубку. Что она пожилой человек, а я обязана как дочь. В Библии написано... Что чужие люди для меня значат больше, чем родная мать. Что для друзей я готова на всё, а с ней даже поговорить не хочу. И опять про Библию.
Я ответила, что это абсолютная правда. Что чужие люди мне гораздо ближе, чем она.
- Вот ты бесплатно на Катьку работаешь, а она мне говорила, что не считает тебя подругой. Не знаю, что сделала эта хитрожопая сволочь, для того, чтобы ты на неё пахала. Ты не можешь отдавать то, чего у тебя нет. И опять помянула Библию. Друзья сегодня есть, а завтра нет. Ты никому не нужна кроме своей семьи...

"Ты никому не нужна кроме своей семьи...". До сих пор мне приходится делать над собой усилие, прежде чем кому-то обратиться. Даже звонок в справочную службу для меня всё ещё проблема.
Я не хотела больше этого слушать. Я ушла на кухню и закрыла дверь. Но её голос был слышен даже через стену.
Её голос. От её голоса у меня мурашки по коже и кружится голова. Я не могу смотреть без отвращения на то, как она пьёт. Когда она издаёт зубом этот цокающий звук, который преследовал меня всё детство, у меня внутри всё переворачивается. Я давно разучилась строить глазки и кокетничать, из страха быть на неё похожей. Воспоминания о матери убивают во мне женщину.
Я много лет не могла петь, как только начинала, в голове звучал её голос. Её фальшивые интонации забивали мелодию. Слава богу, я не слышала этого много лет и смогла забыть. А может, помогло то, что одно время я часто пела с друзьями караоке и мой собственный голос, пропущенный через микрофон, сильный и уверенный, вытеснил ужасные воспоминания.
Меня передёргивает, когда она пытается меня обнять. Одна мысль о ней вызывает омерзение. Мама, во что ты превратила мою жизнь?
Не могу забыть её перекошенное злобой лицо с выпученными глазами, когда она, шипя сквозь зубы что-то угрожающее, брызжа слюной, надвигалась на меня, протягивая руки. Если успевала, я запиралась в ванной. Если не успевала, руки впивались мне в волосы. У всей семьи хорошие волосы. Тонкие, но густые. У меня не волосы - слёзы. Сзади густые, а там, куда попадали её руки, редкие и просвечивает кожа.
Я, не задумавшись, назвала её стенобитным орудием, и только потом поняла, что это говорит память о трещащей под ударами двери ванной.
Тогда я думала, что все так живут. Прощала её, когда после побоев она начинала меня жалеть. Прощала, пока это касалось только меня, и престала прощать, когда это коснулось моего сына. Сейчас я сама мать. Я не понимаю, как можно взять первоклашку за волосы и бить головой об стену. Как можно бить ногами ребёнка, которому нет ещё пяти? За что избивать шестнадцатилетнюю девочку, которая вернулась с разбитым лицом, только что отбившись от трёх насильников?
Не знаю, в каком возрасте я поняла, что мама меня не любит. Мне было около тринадцати, когда, убираясь, я нашла в шкафу ботинки. Нежные, волшебные, девичьи ботиночки лежали в коробке, завёрнутые в тонкую бумагу. Прошло больше двадцати пяти лет, а они до сих пор так и стоят перед глазами. Чёрные замшевые 35 размера, отделанные золотым кантом. В золотые дырочки вставлены тоненькие золотые шнурки. Я носила 35 размер, она 36. Я решила, что это подарок. Для меня. Дома никого не было. Я взяла их в руки и заплакала. Спрятанный подарок был олицетворением того, что мама меня всё-таки любит. Я положила их обратно и несколько дней чувствовала себя счастливой. До тех пор, пока однажды утром она не надела их, собираясь на работу. В девичьих ботиночках сороколетняя женщина выглядела нелепо. Я ничего никому не сказала. Я закрылась в туалете. Я плакала беззвучно, чтобы никто не услышал. Боже, как же горько я плакала. От боли, от сознания того, что ошиблась. Я боялась себе признаться, что плакала оттого, что мама меня не любит.
Со временем ботинки запылились. Они были ей маловаты, и шнуровка некрасиво вспучивалась, а канты выворачивались. Выпирающая косточка с каждым днём делала их всё безобразнее. Каждый день, глядя на них, я не сознавала - чувствовала: мама меня не любит. Много-много дней. Чем уродливее становились ботинки, тем больше я понимала, какова моя мать. Именно тогда я впервые заметила, что она не умеет чувствовать. Что играет по каким то непонятным правилам с названием "так положено". Уже много лет спустя, я услышала от неё фразу, подтвердившую мои догадки. Она сказала: "учись жизни в сериалах".
Когда её голос в телефоне орёт, что у неё из-за меня опять подскочило давление, что на мне только добра желает, а я всё время бросаю трубку, что я никому не нужна, кроме матери, я знаю - всё ложь. Она не умеет чувствовать. Она играет сценарий "так положено". Всегда одинаковая последовательность упрёков. Одни и те же слова. И всё же ей иногда удаётся пробудить чувство вины. Она моя мать и знает, чем меня зацепить. "Она мать" - как я ненавижу эти слова.
"Она мать"- говорят люди, призывая быть терпимой. "Она мать" - говорит школьная подруга, которая должна помнить, как меня с сыном выгнали из дома, как изводили беременную, как... "Она мать" - звучит оправданием всего, как индульгенция, дающая право делать с тобой всё, что угодно. Сколько бы лет вам не было, эти слова пробуждают чувство вины.
"Почитай отца и мать". Видит бог, я пыталась. Но она не меняется. Она кричит, что я неудачница, что не окончила институт и не вышла замуж. Что я жестокая и не жалею свою мать. Много лет я разрываюсь между отвращением и чувством вины. Боже, я ни в чём перед ней не виновата. Я просто хочу жить своей жизнью и забыть. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, и перестали требовать, чтобы я немедленно начала жить по её правилам. Я никогда ей не звоню и никогда ничего не прошу. Я ничего ей не рассказываю о своей жизни. Почему я обречена на эту пытку?
Брат говорит, что я поливаю мать грязью и требует убрать из дневника все посты о ней. Он считает, что, говоря об этом, я бросаю тень на свою семью. Что я должна перестать копаться в прошлом. Но для меня это не прошлое. Сегодня тот же самый голос каждый день звучит в телефонной трубке и возвращает меня в прошлое. Сегодня, я не могу вернуть себе женственность из страха стать на неё похожей. Сегодня...
Я пишу об этом, потому что больше не могу держат это в себе. Потому, что надеюсь, что это поможет кому-то справиться с собственным чувством вины. Потому, что кто-то задумается о том, что делает со своими детьми. Об этом нужно говорить, чтобы некоторые родители не истязали детей хотя бы из страха, что когда дети вырастут, они не будут молчать.