Зоопсихологами выявлена примечательная закономерность в психике и поведении высших позвоночных, которую можно назвать правилом этологического баланса. Сила инстинктивного торможения внутривидовой агрессии, в общем случае, соразмерна физической возможности животного нанести сородичу смертельную рану. Во многих языках мира имеется эквивалент русской поговорки, справедливость которой подтверждают научные наблюдения: «Ворон ворону глаз не выклюет». Зато голубка, символ мира, способна медленно и страшно добивать поверженного противника.

Обобщив множество фактов такого рода, выдающийся естествоиспытатель К. Лоренц остроумно экстраполировал их на область сравнительной антропологии. «Можно лишь сожалеть, – заметил он, – что человек… не имеет натуры хищника» /15; 237/. Грациальный австралопитек, родоначальник семейства гоминид, был обделен естественными орудиями убийства, а потому не нуждался в надежном инстинктивном торможении агрессии. Вот если бы нам посчастливилось произойти от львов, то насилие не играло бы в истории столь существенной роли.

Ответ на это парадоксальное суждение пришел из-за океана и оказался еще более неожиданным. Исследования американских «социобиологов» показали, что в расчете на единицу популяции львы (и другие сильные хищники) убивают себе подобных чаще, чем современные люди /44/. Результаты эмпирических расчетов выглядели сенсацией не только для журналистов или философов, спекулирующих на предрассудке о беспримерной кровожадности человека и цивилизации, но и для серьезных ученых. Он разительно противоречил целому ряду бесспорных обстоятельств.

Во-первых, хищники действительно обладают мощным инстинктивным тормозом на внутривидовые убийства. Между тем у гоминид популяциоцентрический инстинкт изначально был слабым, а развивающийся интеллект его окончательно подавил. Антропологи не раз указывали на последнее обстоятельство /24/; был раскрыт и нейрофизиологический механизм атрофии природных инстинктов на ранней стадии антропогенеза /6/. Во-вторых, плотность человеческого населения на несколько порядков превосходит плотность проживания хищников в естественных условиях /11/, а из психологии известно, что высокая концентрация обычно повышает уровень агрессивности как у животных, так и у людей. Наконец, в-третьих – и это главное, – несопоставимы «инструментальные» возможности убийства себе подобных. Острым клыкам льва противостоит прочная шкура соперника (за исключением тех случаев, когда взрослые особи душат чужих детенышей). Череп же гоминида легко пробивает удар камнем, палкой или острой костью, а со времен палеолита деструктивность оружия (от каменного топора до ядерной боеголовки) возросла в энергетическом выражении на 12-13 порядков /9/.

Таким образом, выводы социобиологов заострили фундаментальный вопрос, стоящий перед антропологией, социологией и психологией: почему люди, освободившись от природных ограничителей и последовательно удаляясь от естественного (дикого) состояния, до сих пор не перебили друг друга и не разрушили природную среду? Человек умелый (Homo habilis), первое в мире «животное, производящее орудия», взяв в руку искусственно заостренный галечный отщеп, раз и навсегда нарушил этологический баланс, удерживающий природную популяцию от самоистребления. Этот переломный этап обозначен в культурной антропологии как экзистенциальный кризис антропогенеза. По закону природы, химерический вид – нечто вроде голубя с орлиным клювом или зайца с волчьими клыками – должен был оказаться нежизнеспособным из-за слишком высокой доли внутривидовых убийств. Есть основания предположить, что именно по этой причине, как показывают археологические данные, «на полосу, разделяющую животных и человека, много раз вступали, но далеко не всегда ее пересекали» /12; 32/.

Удивительно не столько то, что большинство стад Homo habilis были обречены на самоистребление, сколько то, что некоторым из них (возможно единственному) удалось выжить, положив начало новому витку планетарной эволюции. Некоторые ученые, опираясь на данные археологии, этнографии, психологии и нейрофизиологии, связывают это с клиническими сдвигами в психике ранних гоминид по сравнению с их животными предками – сдвигами, которые были бы губительны для природного существа, но оказались спасительными в новых противоестественных условиях. Когда инстинктивное торможение перестало соответствовать искусственным возможностям смертоносной агрессии, сохраняющий баланс мог быть восстановлен только за счет внеприродных регуляторов поведения.

Предполагается, что выжило «стадо сумасшедших», в котором преобладали психастеники с нарушением генетически закрепленных форм поведения и необычайной пластичностью мозга /7/ /42/ /26/ /6/ /18/. У таких особей формировались зачатки анимистического мышления – противоестественно развитое воображение обернулось склонностью приписывать мертвому телу свойства живого. Объектом самых интенсивных фантазий становился покойный сородич, от которого ожидали злонамеренных и непредсказуемых действий: такая установка, дополненная многообразными формами «компенсаторной некрофилии», отчетливо прослеживается и у современных туземцев.

Невротический страх перед мстительным мертвецом служил первым искусственным ограничителем внутригрупповых убийств. Это выразилось ритуальными действиями в отношении мертвых (начиная со связывания ног), а также биологически нецелесообразной заботой о больных и раненых сородичах, направленной на то, чтобы предотвратить их превращение в опасных мертвецов; скудные сведения о таких действиях уже в нижнем палеолите доносит до нас археология.

Бифуркация в сторону сверхприродной психики должна была произойти более 1.5 млн. лет назад, в Олдовайской эпохе. Вероятно, некрофобия удержала ранних гоминид от самоистребления и стала тем зерном, из которого впоследствии выросло разветвленное древо духовной культуры человечества. С разрешением экзистенциального кризиса в биосфере Земли образовалась качественно новая реальность: появилось биологическое семейство, существование которого лишено естественных гарантий. Противоестественная легкость взаимных убийств, не компенсированная соразмерным инстинктивным торможением, задала лейтмотив социальной истории. Жизнеспособность гоминид, включая, конечно, и неоантропов (Homo sapiens sapiens), во многом зависела от того, насколько инструментальные возможности уравновешивались искусственными механизмами сдерживания агрессии.

http://macroevolution.narod.ru/nazaretyan02.htm