[700x483]
все же не веря в судьбу, сложно ее отрицать...
все же любая книга попадается тебе под руку не случайно....

странно.... да... когда начала думать о своем страхе...
то прочитала вот это....
Эрих Мария Ремарк....
люди мало когда ошибаются....
они просто порою путаются, а так всегда правы....

не знаю...

мне просто страшно.... но страх именно такой как описано ниже....


Гребер пошел обратно. Ему казалось, что он вдруг стал беднее; почему,
он и сам не знал.
Он попал на какую-то улицу, где совсем не видно было следов разрушения.
Уцелели даже огромные витрины магазинов. Гребер рассеянно шагал все
дальше. Внезапно он вздрогнул. Кто-то шел ему навстречу, он не сразу
сообразил, что это идет он сам, отраженный боковым зеркалом, поставленным
наискось в витрине модной мастерской. Греберу почудилось, будто он на миг
увидел своего двойника. И будто сам он уже не он, а только полустертое
воспоминание, которое вот-вот исчезнет, если он сделает хотя бы еще один
шаг.
Гребер остановился и, не отрываясь, смотрел на тусклый образ в мутном
желтоватом зеркале. Он увидел свои глазные впадины и тени под ними,
скрывавшие глаза, словно у него их уже не было. Вдруг к нему подкрался и
его охватил знобящий неведомый страх. Отнюдь не панический и бурный,
неторопливый и судорожный вопль бытия, зовущий к бегству, к самозащите, к
осторожности, - нет, страх тихий и знобящий, как сквозняк, почти
безличный; с ним нельзя было бороться, ибо он был невидим и неуловим и,
казалось, шел из каких-то пустот, где стояли чудовищные насосы, беззвучно
выкачивавшие мозг из костей и жизнь из артерий. Гребер еще видел в зеркале
свое отражение, но ему чудилось, что вот-вот оно начнет меркнуть, уходя,
как волна, что его очертания сейчас растают и расплывутся, поглощенные
молчаливыми насосами, которые из ограниченного мира и случайной формы,
недолгое время называвшихся Эрнстом Гребером, втянут его обратно в
беспредельное, а оно не только смерть, но что-то нестерпимо большее:
угасание, растворение, конец его "я", вихрь бессмысленных атомов, ничто.
Он простоял на месте довольно долго. "Что же останется? - спрашивал он
себя с ужасом. - Что останется, когда меня уже не будет? Ничего, кроме
преходящей тени в памяти немногих людей: моих родителей, если они еще
живы, нескольких однополчан, может быть, Элизабет; да и надолго ли?" Он
посмотрел в зеркало. Ему казалось, будто он уже стал легким, точно клочок
бумаги, плоским, подобным тени, и первый порыв ветра может унести его,
выпитого насосами, ставшего лишь пустой оболочкой! Что же останется? И за
что ему схватиться, где бросить якорь, в чем найти опору, что бы такое
оставить в мире, что его удерживало бы и не дало ветру совсем умчать? (c)