Хочу немного поцитировать книжку "Экономические беседы", Ярёменко Ю.В. (1999 г.).
Ярёменко — экономист, академик АН СССР. Занимался изучением механизмов мобилизационных экономик СССР и Китая. Книга представляет собой серию интервью, которые у него под конец жизни, в 1993 и в 1995 гг., взял С.Белановский (известный, в частности серией "Производственные интервью" — рекомендую, кто не читал).
Книга хороша, среди прочего, взглядом на некоторые процессы под неожиданным углом. Ну и отдельные вещи, о которых он тогда (27 лет назад) говорил, сейчас уже или воплотились в жизнь или, по крайней мере, стали очевидными.
Итак, поцитирую (ещё раз подчеркну, что он отвечает на вопросы в 1993 и 1995 гг. — это важно для понимания контекста):
[...]
Конечно, сталинская и послесталинская эпохи имеют существенные различия. Истоки сталинской системы следует отчасти искать в ситуации 20–х годов, для которых была характерна примерно такая же дезинтеграция власти, какая вновь возникла и стала усиливаться в 70–е годы. Но в 20–е годы эта дезинтеграция, судя по опубликованным мемуарам, была выражена гораздо резче, принимала более крайние формы. Институционального способа преодоления ее тогда, как мне кажется, не было.
Сталин просто подавил эту дезинтеграцию со всей жестокостью, на какую был способен.
Далее, в распоряжении Сталина имелся колоссальный ресурс — крестьянство. Он разменял его на индустриализацию.
Наконец, сталинская эпоха, с моей точки зрения, не являлась эпохой чистого принуждения, когда за каждым исполнителем стоял человек с ружьем. Она в своем роде очень последовательно сохраняла целостность институтов, обеспечивающих функционирование общественных структур. Проблема трудовых мотиваций решалась путем формирования социальных страт с разным уровнем привилегий. На этой системе стратификации очень многое держалось. Крестьянство в ней являлось низшим, эксплуатируемым классом; рабочие были уже своего рода сословием с определенным уровнем гарантий; высокий статус имели наука, высшая администрация и армия.
Всю эту систему отличала жесткая логическая стройность.
Общество, по сути дела, было сословным, причем каждое вышестоящее сословие обладало определенными привилегиями. Доступ к различным видам благ, к городской инфраструктуре, тип жилья, даже сама зарплата — все это входило в систему сословных привилегий. Такая система обеспечивала высокую мотивацию продвижения по социальной лестнице.
Люди откликались на имевшиеся стимулы и готовы были платить за них ту цену, которую от них требовали. Типичная карьера в те годы была такова: выходец из деревни после армии поступал учиться в ПТУ, затем работал на заводе, рос в должности, со временем получал городское жилье, заканчивал вечерний вуз, становился ИТР, затем переходил на работу в партийные органы и т.д. В этой схеме могли быть некоторые вариации, но в принципе она была именно такой.
В послесталинскую эпоху эта стратификационная система дала трещину, в ней возник некий дуализм. С одной стороны, вся прежняя цепочка привилегий сохранилась как способ обеспечения устойчивых мотиваций, создающих в обществе определенный динамизм. Люди стремились продвигаться по ступенькам социальной лестницы, чтобы получить более высокий статус. С другой стороны, в общество все больше стали проникать элементы чисто денежных стимулов, которые входили в противоречие со статусной системой привилегий. Появились жилищные кооперативы и другие сферы реализации денежных доходов. Начались попытки идеологического внедрения в сознание людей принципов конкуренции, экономического соревнования.
[...]
Вы говорили, что в 1970–е годы процесс автономизации ведомств зашел уже достаточно далеко и они конкурировали за ресурсы. Эту ситуацию называют иногда административным
рынком [см. Кордонский "Административные рынки СССР и России". прим П.С.]. Согласны ли вы с таким определением?
— Мне совершенно непонятна эта точка зрения. Ее авторы считают, что в брежневскую эпоху уже существовал рынок, потому что существовал административный торг. Я могу сказать, что в Госплане и Госснабе действительно шел торг по поводу распределения ресурсов. Но почему это называется административным рынком? Слово "торг" в данном случае означает ситуацию, когда один человек хочет получить, или "выбить", столько–то ресурсов, а другой ему возражает и предлагает меньшее количество. Так они препираются, спорят... Словом "торг" здесь определяются какие–то деловые переговоры, взаимное силовое давление и установление некоего равновесия в этих переговорах.
Но сторонники упомянутой вами точки зрения из этого слова, употребляемого именно в указанном значении, делают вывод, что в Госплане и Госснабе велась своего рода торговля, шел обмен, то есть имел место рынок. Мне непонятно: что на что там менялось, где эквивалент? Получается, что чисто семантическая основа используется для серьезных экономических выводов.
[...]
— Можно ли утверждать, что в 70–е годы партийные структуры стали своего рода придатком отраслевых структур?
— Вернее было бы утверждение, что они стали транслировать без какой–либо коррекции жизненную инерцию этих отраслевых структур. При Устинове4 вообще началось, можно сказать, бедствие — финансировалось огромное количество военных суперпрограмм.
К этому человеку можно отнести слова: "Пустили козла в огород". Устинов не был военным, он работал в военной промышленности, и когда стал министром обороны, то использовал свою квалификацию для усиленного раскручивания военных программ.
[...]
Люди привыкли жить под плановым прессом, играть с государством в антагонистические игры: кто кого обманет. [...]
И вдруг в условиях хозяйственной реформы люди с такими стереотипами получили свободу. Самым роковым и неадекватным здесь был Закон о предприятии1, по которому государственным предприятиям предоставили многие экономические свободы и освободили их почти от всяких обязательств. И здесь сразу дали знать о себе сложившиеся стереотипы поведения. Это можно сравнить с амнистией уголовников. Выпуская их из лагеря, им говорят: “Будьте хорошими на свободе и честно работайте".
А они начинают убивать друг друга, пить, совсем не работают.
Примерно так же повели себя и предприятия, когда им дали "свободу". Они стали жить по минимуму затрат. Во всяком случае того благонравия, которое от них ожидалось, как–то не обнаружилось.
[...]
Тогда, как мне кажется, у руководителей экономики в нашей стране и возникла встречная реакция: да здравствует рынок! Да, говорили они, рыночное регулирование — вещь замечательная. То есть шли навстречу рынку, не столько осознавая, что это такое, сколько под давлением обстоятельств, чувствуя, что рынок ведет к отказу от плановых показателей и связанной с ними ответственности. Ведь к концу года их могли спросить: к каким результатам вы пришли? И у них был готов ответ: поскольку мы переходим к рынку, от плана отказываемся, то мы за достигнутые показатели и не отвечаем.
Это было видно невооруженным взглядом. Поэтому возникла вдруг такая неожиданная и дружная поддержка рынка как со стороны государственных управленческих структур, так и со
стороны директоров предприятий. А на самом деле в обоих случаях она имела чисто негативную мотивацию.
[...]
— Тут я хочу напомнить вам ваши же слова, что, мол, ракеты и спутники делаем, а кроссовки — не можем.
— Да. Кроссовки делать не могли, так как здесь отсутствовали необходимые технологические заделы по всей производственной цепи. В лучшем случае — что мы и делали — можно было закупить технологические линии на Западе. Но они оказывались в нашей экономике совершенно чуждым элементом и, попадая в нашу очень "едкую" экономическую, технологическую и социальную среду, очень быстро в ней "разъедались", подобно тому как жемчуг мгновенно разъедается кислотой. Именно по этой причине — из–за "едкой среды" — оборонные предприятия и жили всегда автономно, производя все, что им нужно, в своей же отрасли, имея независимые от остального хозяйства технологические цепи. Таким образом, они сами себе создавали необходимую социально–технологическую среду для производства своего главного продукта, поскольку понимали, что среда гражданской экономики все у них только разрушит.
[...]
Так или иначе, всевозрастающий ресурсный и технологический отрыв военно–промышленной сферы от гражданской привел гражданскую экономику к ускоряющейся деградации.
Этого, собственно говоря, и добивались западные страны, искусно играя на наших слабостях.
Определенную аналогию здесь можно провести с процессами деградации в Римской империи. В какой–то момент в ней тоже ослабла центральная власть и возникла конкуренция между главными военачальниками. Императорская власть перестала контролировать собственную армию и потому пыталась удержаться за счет политического маневрирования. Основной ее задачей стало разослать военачальников вместе с их армиями в разные части света — пусть воюют кто в Малой Азии, кто в Испании, кто еще где–нибудь. Если же они собирались в Риме, то устраивали взаимную резню и начинали творить такое, что Рим готов был заплатить любую цену, лишь бы они убрались куда–нибудь подальше.
Армии, естественно, требовали снабжения, поэтому пресс налогообложения давил все сильнее. В результате исконные римские территории, на которых и возникла эта цивилизация, деградировали быстрее других. Наше обществоведение как–то до сих пор не в состоянии понять, что войны могут иметь мотивации, весьма далекие от стремления к военным захватам. Вот и в нашей стране гонка вооружений приобрела иррациональный, ведомственный характер. Разница только та, что в Риме эти процессы развивались в территориальной форме, а у нас — в отраслевой.
[...]
В сельское хозяйство не имело смысла направлять хорошую зарубежную технику, так как там нет адекватных ей специалистов, зато много воров. Тиражировать в первую очередь нужно было именно товары массового спроса и длительного пользования. На мой взгляд, это единственно реальный конструктивный шаг.
— Итак, если я правильно вас понял, производство товаров длительного пользования и строительство жилья были предназначены для восстановления разрушенной социальной среды в сельской местности и на всем пространстве гражданских отраслей?
— Да, совершенно верно.
[...]
Таким образом, производство товаров длительного пользования, жилищная реформа и второе жилье (приусадебные участки) — эти три фактора
очень сильно могли бы продвинуть нашу экономику
[...]
Наша идея заключалась в том, чтобы дать людям реальную перспективу улучшения их жизненного уровня. Это означало, что они могли бы по мере роста своих доходов улучшать жилищные условия, обстановку квартир, приобретать автомашины, гаражи, строить дачи и обставлять их, вести подсобное хозяйство и оснащать его малой техникой. Все это находилось в зоне реального.
[...]
Ведь запросы наших людей по сравнению с западными стандартами были очень невелики. Население устроил бы и ограниченный набор относительно дешевых товаров массового производства
[...]
Ведь восстановление только социального равновесия (к примеру, обеспечение в европейской части страны жильем всех нуждающихся) ставило бы при одновременном сохранении гигантского спроса на сырьевые ресурсы из–за существования ресурсорасточительного инвестирования неразрешимый вопрос. Вопрос такой: как поддерживать структурное равновесие, если люди почувствуют себя достаточно комфортно в европейской части страны и не пожелают ехать в восточные регионы добывать сырье? Наша бедность имела, к сожалению, некоторое функциональное начало, то есть до определенного уровня наше общество не могло быть иным, чтобы, эксплуатируя свою бедность, существовать.
[...]
Мне кажется, мы здесь сами себе закрыли дорогу для естественного процесса, достаточно очевидного. А именно, мы не использовали тот ресурс, который использовали другие страны — нашу национальную периферию. Если взять США, то туда за последние двадцать лет въехало пять миллионов человек, частично из Европы, частично из Латинской Америки, что дало возможность заполнить все низкостатусные рабочие места. И так поступают все развитые страны. Мы прошли такой же индустриальный путь, как они, и ответ на вопрос о дальнейшем пути развития известен.
Во всем мире он однозначен. Мы давно переступили ту черту, за которой стало необходимым, как в США, Англии, Франции и Германии, привлекать дешевую рабочую силу из менее развитых стран. У нас же был искусственно поднят жизненный уровень в бывших союзных республиках, за что мы и поплатились. В колонию превратился центр России, и тем самым были подорваны корни нашего собственного динамизма. На места, занимаемые во всем мире малоквалифицированными рабочими, набираемыми извне, мы привлекли свое собственное, более образованное население.
Было бы естественно, если бы в 80–е годы, восстанавливая благосостояние центра, мы стали бы добиваться такого положения вещей, при котором с опережением в экономическом росте шла бы Россия. Необходимо было восстановить адекватную дифференциацию в межрегиональном благосостоянии. Средняя Азия или даже Китай могли бы при этом стать источником трудовых ресурсов для нижних этажей нашей экономики. И другого пути нет до сих пор.
[...]
Показателен пример Белоруссии — она позднее вступила в стадию интенсивной перекачки сельского населения в города. Этот процесс в Белоруссии завершается только сейчас, и там нет такого развала социальных структур, как в центральной России.
[...]
Однажды я "поймал" совершенно феноменальный отчет о совещании директоров мясоперерабатывающих предприятий. В нем было множество потрясающих фактов, касающихся подноготной нашей пищевой промышленности, о которой до этого я практически ничего не знал. Там подробно описывались способы фальсификации пищевых продуктов. Например, говорилось о том, как трудно удержать крахмал в колбасе.
Проблема следовательно, заключалась не в том, что в колбасе много крахмала, а в том, как его удержать. Причем приводились примеры передовых предприятий, которые достигли высоких показателей по этой части. Одна фабрика отличилась тем, что перерабатывала всякого рода не очень питательное мясо в очень знаменитую "Одесскую" колбасу. В дискуссии о субпродуктах говорилось, что они бывают первой и второй категории. Субпродукты второй категории предназначены для использования в зверосовхозах.
Но член Политбюро, который вел эту дискуссию, заявил, что деление на первую и вторую категории — чисто академическое, то есть все субпродукты должны быть использованы для питания людей. Обсуждались также вопросы, как собирать кровь, сколько костной муки нужно добавлять в ту же колбасу и т.п. Возник спор между обувщиками и производителями колбасы относительно использования свиных шкур. Обувщики жаловались, что шкуры перерабатываются вместе с мясом в колбасу и это создает сырьевой дефицит в обувной промышленности. Получалось, что мы съели свои сапоги.
[...]
Например, черная металлургия — это не просто отрасль, которая производит конструкционные материалы, а отрасль, берущая на себя колоссальную экономическую нагрузку из–за слабости машиностроения. Таким образом, у отраслей есть экономические функции, что являлось для меня огромным открытием. По этой причине я бросился читать "Функциональный анализ" Спенсера, надеясь встретить там общую мысль, имеющую отношение к моему открытию, что у отрасли есть не только технологические, но и экономические функции. Ничего особенно интересного я у Спенсера не нашел, но ощущение открытия у меня осталось.
— В чем разница между технологическими и экономическими функциями?
— Технологические функции отраслей всем понятны и хорошо знакомы. Например, транспорт перевозит. Экономическая же функция отрасли связана с теми эффектами компенсации, которые на эту отрасль приходятся. Тем самым формируется некий каркас экономики. Скажем, энергетика являлась у нас той сферой, которая компенсировала дефицит очень многих ресурсов в других отраслях.
— Что конкретно компенсировала энергетика?
— Например, жилищное строительство ведется у нас очень примитивно, с огромными энергопотерями. Также примитивна и энергорасточительна транспортная система, очень энергоемким является производство конструкционных материалов. Таким образом, вся наша избыточная экономика, по сути, висела на энергетике. Энергоемкость, безусловно, самый первый фактор существования нашей экономики. Вторым фактором какое–то время являлась ее трудоемкость.
[...]
То есть относительно самих себя мы не располагаем такими крупными месторождениями, как, например, Кувейт или Саудовская Аравия. Если бы у нас были совершенно исполинского масштаба месторождения, дающие миллиарды тонн нефти в год, тогда бы мы могли существовать за счет наших недр. А те сотни миллионов тонн, которые мы имеем, не дают нам такой возможности. Простой расчет показывает, что лишь для того, чтобы вернуться к стандартам личного потребления периода 70–х годов, нужно производить более пятисот или даже около шестисот миллионов тонн нефти (сейчас мы производим триста). То есть нужно вернуться к объемам, которых достиг СССР в годы максимального развития нефтяной промышленности. И это — только для поддержания весьма невысокого уровня потребления, достигнутого в прошлом, — если мы будем жить только за счет нефти.
Так что фактически для развития экономики никаких реальных объемов экспортируемой нефти нам не хватит.
[...]
И ЕЩЁ НЕМНОГО ЦИТАТ ПРО КИТАЙ:
[...]
В Китае существует более стабильная социальная среда. Почти у каждого городского жителя есть в деревне родственники, имеющие хозяйство. Далее, партийное руководство Китая гораздо лучше, чем бывшее наше, приспособлено к выполнению управленческой функции. Хотя они тоже пережили разного рода катаклизмы типа "культурной революции", во время которой все бывшее руководство было загнано вниз, но эти же люди впоследствии смогли вновь вернуться наверх. После выпавших на их долю серьезных испытаний, когда им пришлось заниматься рытьем каналов и другими тяжелыми работами, они в чем–то изменились (включая и Дэн Сяопина, который тоже где–то мыл полы в период "культурной революции"). Я думаю, что если бы у нас после 1956 года в руководство пришли люди из сталинских лагерей, они бы тоже вели себя более ответственно. Но у нас на верхние этажи власти их не пустили. Урок, который преподал Мао Цзэдун своим руководящим кадрам, во многом пошел им впрок, чего, к сожалению, не произошло у нас. Китайские руководители, например, снизили военную нагрузку на экономику, что говорит об их здравом уме.
[...]
Избыточная армия труда в Китае — это не люмпены, которые болтаются без дела. Это деревенские люди, которые очень много трудятся. Однако их труд малопродуктивен и малодоходен. В китайской деревне существует обширный шлейф полезного, но малопродуктивного и необязательного труда, — например, сборщик экскрементов для удобрения полей (старик ходит по дороге с ведром и собирает лепешки экскрементов) или сельский житель, вычерпывающий корзиной для тех же целей ил из пруда. Это обширная ниша, обеспечивающая занятость крупных контингентов сельского населения, но одновременно тот резервуар, из которого можно быстро мобилизовать трудовые ресурсы в случае появления более эффективных, технически оснащенных сфер приложения труда
[...]
Конечно, объяснять успехи китайской экономики только искусным руководством нельзя. Понятно, что в Китае был целый ряд объективных предпосылок, своего рода резервов, которых у нас не было. У нас имелись резервы другого рода. Но китайские резервы, по–видимому, для этого момента исторического развития оказались более полезными. Главным из них является огромный потенциал рабочей силы, которую "выдавливает" сельское хозяйство. Люди из села физически дееспособны и готовы работать за малую зарплату, конкурируя в получении рабочих мест.
В этом отношении социальная пружина экономического роста находится в постоянном напряжении, что сильно отличает возможности китайской экономики от нашей. Скорее всего тут заключена главная причина экономических успехов Китая. В нашей экономике эта пружина уже ослабла — нет достаточной массы людей и соответствующих потребительских стимулов.
[...]
То, что произошло в Китае после 60–х годов, достаточно неожиданно. Прежде это была страна, скованная продовольственным балансом, причем настолько жестким, что государство могло централизовать лишь очень ограниченное количество продовольствия и цикл капитального строительства полностью коррелировал с очередным урожаем. В этом смысле Китай обладал весьма ограниченным ресурсом для межотраслевого размена, так как все время находился на пороге социального катаклизма.
[...]
Запасы страны выражаются не только в наличии мощностей, но и в самой структуре экономики. Страна прочно стоит на ногах, если имеет достаточно развитое сельское хозяйство. Например, развитое животноводство само по себе является тем ресурсом, который затем, в случае необходимости, можно разменять. У Китая такого запаса не было.
Рывок в китайской экономике конца 70–х годов оказался совершенно неожиданным для самих китайцев. Его источником явился рост производства продовольствия, в результате чего стало возможным увеличение площадей для возделывания хлопка и других технических культур. И все это произошло после двух десятилетий застоя в китайском сельском хозяйстве (колхозы, коммуны и т.п.). Были даже периоды голода. Для китайского руководства продовольственный вопрос долгое время оставался проблемой из проблем, пути решения которой даже и не виделись. Главным в решении этого острого вопроса стало, конечно, предоставление китайским семьям относительной хозяйственной самостоятельности. Она обеспечила существенный прирост продовольствия и продолжает обеспечивать его и сейчас. Тем не менее это по–прежнему вариант некоего государственного феодализма, так как государство, дав крестьянам наделы, установило для них обязательные поставки по принудительным ценам. За выполнение плана поставок отвечает деревенский староста. Другими словами, во многом сохраняется плановая система. И однако такой способ хозяйствования оказался вполне эффективным в китайской крестьянской социально–экономической среде. На этой базе развились всевозможные формы кооперации, хотя уровень механизации еще очень низок.
Долгое время казалось, что у Китая нет выхода, что эта страна так и будет, как об стену, биться о продовольственную проблему. Такое представление сохранялось со второй половины 50–х до второй половины 70–х годов. Даже само китайское руководство не отрицает, что оно случайно вышло на путь эффективных реформ, предоставив хозяйственную самостоятельность крестьянам некоторых совсем запущенных провинций, где был голод и где других возможностей просто не оставалось.
–––––––
Написал froggie на erohov.d3.ru / комментировать