Вот статья, про кот. я говорил:



Смерти вопреки.

О творчестве Дмитрия Гайдука в современном ему мире.


(отчет из Интерзоны)


Я ничего не понимаю в критике, и поэтому буду говорить то, что думаю. Критика вообще воспринимается мною, как нечто паразитичное. Этакий краеугольный камень шоубизнеса. По сути своей шоубизнес и есть тот случай, когда критик становится важнее, первичнее непосредственно автора произведения.....




Если выпало жить в затянувшейся, вялотекущей рефлексии – значит за окном канун 2004 года. Место действия – Россия. Действующие лица – я и мир вокруг меня. То есть – я и я, отраженный в мир. Если попроще, то оно звучит примерно так – то, о чем я пишу и есть мое личностное начало, выстрелившее в космос. Так что, куда не кинь – всюду клин. Получается, если я что-то или кого-то ругаю, то на самом деле я ругаю исключительно себя самого.

Именно из-за этой железной логики категорически запрещается ненавидеть. Себя надо любить. Любовь к миру – и есть любовь к себе. От тех, кто ненавидит мир надо сторониться. Это заразно. Презервативы не помогают. Вирус передается воздушно-капельным путем. Прививки до сих пор не придуманы. Лекарства существуют, но на них легко подсесть. По сему – любые антидепрессанты, включая алкоголь и героин, лучше дома не держать, так как береженого боги берегут. Все Великие Мачо этого мира, как близнецы однояйцовые, являют собой убогие копии друг друга.

Это, пожалуй, можно смело назвать некрофилией в самом прямейшем и конкретнейшем смысле понятия – в первобытном и самом правильном значении. Бесконечная цепочка рефлексии, не приводящая ни к чему вообще. Круговорот дерьма в природе. Наполеон, Чингисхан, Сталин, США, Гитлер, Путин и любой другой политический лидер (даже если он кукольный или Дракула), имеющий лидерские замашки по отношению к человеческому сообществу – банальный случай Великого Мачизма. У Эриха Фрома даже книга такая есть – «Гитлер или клинический случай некрофилии» называется.

В современных российских тюрьмах подобных пассажиров нередко обзывают «кухонными боксерами». В самом низу карьеры, в самом начале развития – Великий Мачо и есть кухонный боец. Собственными глазами видел в камере общего режима здоровенного усатого мужика «от сохи», третий раз «попавшего» за то, что приложил третью уже свою жену сковородой. Случай хоть и гротескный, но весьма нередкий. Спьяну, как правило.

Кухонный бокс становится Великим Мачизмом только после того, как трезвеет и автоматически выходит за рамки коммунальных кухонь, рабочих бараков и вино-водочных отделов по месту жительства. Любой политический лидер в таком случае – всего-навсего более совершенная модель «кухонного боксера». Селява.

Начал, вроде, с рефлексии. Надо бы к ней и вернуться. Если идти за неконтролируемой мыслью – можно оказаться там, где быть не надо. Розанов Василий, кажется, писал о том, что у революции 1917 года не было ни одной причины нелитературного содержания. Очень емкая и универсальная схема, которую можно применить ко многому. У сегодняшней рефлексии тоже нет ни одной причины нелитературного содержания. Сама литература – есть ничто иное, как рефлексия, переставшая быть гипотезой и превратившаяся в аксиому, в безоговорочное правило, в нерушимую заповедь, в Веды, в Библию, в Коран, в «Капитал», в памятник Пушкину на Тверской, в Конституцию и прочие поллюции. Это и есть – некрофилия.

Понимая все это, я вынужден признать и собственную некрофилию. Ведь этот текст, как и любой другой, кроме совсем нелогичных с точки зрения обывателя акынств, тоже рефлексия к уже созданным текстам. Получается, что только акынство способно вывести из порочного круга рефлексии к смерти. Выходит, что только оно может поднять человека над полной, тотальной бессмысленностью его жизни. Пожалуй, если поэзия и существует, то ее надо искать именно в акынстве, а не в стихотворных столбиках, появившихся у нас благодаря тому, что несколько человек одновременно начали рефлектировать в сторону забугорья. Памятником этой рефлексии стоит самый одиозный ВУЗ страны – Университет им. Ломоносова. Пожалуй, он даже еще более величественен, чем ХХС (Храм Христа Спасителя). Не клон только, а тот – первый, который в честь большой победы и в память о погибших в войне строили. Нынешний ХХС в моем сознании находится где-то рядом с Варшавскими или Коптевскими банями.

Именно потому, что так называемые «профессиональные литераторы», постоянно тиражируя собственную рефлексию, навязывают некрофилию в виде некоей общехудожественной нормы потребителям их продукции – до сих пор подробнейшим образом не изучают в школе Введенского. Но зато над Тургеневым или Лермонтовым дрочат целыми четвертями. И как-то совсем ушло из виду то, что Гомер был всего-то-навсего акыном. Да еще и слепым в придачу. Задумайтесь.

Под акынством я понимаю не разговор на языке, а разговор с языком. Это когда акын и язык, носителем которого акын является, становятся одним целым – как мать и шевелящийся у нее в животе ребенок. Процесс вынашивания и воспитания – непрост. Если детеныша неправильно отучать от груди – он никогда этого не простит. Когда малыш тянется к сиське, а ему ее не дают – он думает о смерти. Тех, кого воспитывали по Споку, очень жаль. Мой алкоголизм, возможно, следствие именно такого воспитания. Как и моя рефлексия к литературе. Раньше жили проще – и писать-то даже не все умели.

Именно язык, а не религия или любая другая государственная граница объединяет меня и «тебя» – моего конкретного читателя. Логично предположить, что с затуханием языка начинается и закат его носителей. На «мертвых» языках говорили только исчезнувшие на сегодня народы. Теперешние греки имеют больше общего с турками, чем со спартанцами или афинянами. Такая же история и с итальянцами. Тяжело ведь себе даже представить, что римские патриции и крестные отцы мафии – однокоренные понятия. Впрочем, все это очевидно, и долго жевать пережеванное тысячи раз не обязательно. Иначе опять круговорот дерьма очередной всплывет.

Долго можно еще чушь всякую нести, но смысл, кому надо, ясен и так. Парадоксально то, что даже жалкие крохи, которые инвестируются государством в культуру – не помогают пресловутой культуре, а лишь упрочняют и без того непоколебимый уже фундамент всенародной, всемирной некрофилии. В такое время живем.

И еще Сталинская фраза вспоминается. Сетуя на своих писателей, он вынужденно признал, что других у него нет. Замкнутый круг, короче, выйти из которого можно только индивидуально. Особенно, если писатели по всему миру разбежались, испугавшись пришедших к власти животноводов. Творческие союзы и другие писательские организации стоит рассматривать исключительно как некие структуры, созданные для укоренения рефлексии. Также точно надо относиться к творческим вечерам, на которых раскатисто и заупокойно читаются в микрофон очередные в столбик или в строчку написанные тексты. Творчество начинается там, где рушится формат. Акынство свободно – ото всего, кроме музыки языка и причуд человеческой речи.

Все вышесказанное можно перенести на любую область нашей жизни. Такая вот странная на сей раз рефлексия получилась. Ничего нового, по большому счету, не сказал. Для себя, скорее, формулировал.

Ну, и про Гайдука. Оно – все, что выше по тексту – вступление к Диме Гайдуку и есть. Настоящий акын, вырвавшийся из Интернета, из украинской глубинки, из конопляных джунглей Москвы и многих других городов, в которых ему довелось побывать с гастролями. Редчайший случай истинной какой-то самобытности, реальной жизни, читающейся между строк его произведений. Как и любой акын, Дима пишет не для умного, среднего или какого-нибудь другого «своего» читателя. Его тексты для людей – для всех без исключения. Иным не нравится наличие мата, другие морщатся от «хипанского» сленга, у третьих колики при упоминании о конопле… Сколько людей – столько рефлексий. Но суть в том, что если жить по Гайдуку, то незачем бухать – заливать глаза спиртным. Подобный взгляд на мир опасен, в первую очередь, для государственной машины, которая, с помощью в том числе и алкоголя, с большей легкостью удерживает в подчинении миллионы граждан. Пьяные люди думать ленятся. Гайдук не просто предлагает альтернативу пьянству и Великому Мачизму – он предлагает протрезветь, посмотреть вокруг себя новыми глазами, хотя бы попытаться понять, зачем происходит все происходящее. Книги подобных авторов идут к читателю долго. Диме тоже пришлось подождать. Карьера писателя – точно не его удел. Акыны карьер не делают – они просто разговаривают с теми, кто их хочет услышать.

Вот что еще сказать хочу. Это тоже про Гайдука, разумеется, как и вся статья с первого слова. Стоял недавно у книжного прилавка и в очередной раз поражался огромному количеству макулатурщиков. Это я так тех самых делающих карьеры писателей называю. Смотрел на корешки тупых, пустых, пожирающих время романов и повестей и не понимал, как можно вырубать деревья ради того, чтобы подарить человечеству столько безвкусицы, погружающей и без того пошленькое наше развитие в еще более плотный слой кисельной уже, непроходимой вовсе пошлятины? Если есть загробная жизнь – все эти макулатурщики обязательно попадут в низшие миры, где их будут заставлять справедливые демиурги тысячи раз перечитывать многотомные собрания их же нелепых сочинений. Эти бумагомараки пожирают наши жизни. На прочтение книги уходят дни. Большая ответственность – отнять у человека дни его бытия. Надо что-то дать взамен. Иначе нарушится баланс, состоится еще одна кража, подмена, подтасовка. Дмитрий Гайдук дает даже больше, чем иные в состоянии унести. Именно этим и оправдывается вырубленная для производства его книги роща и те часы, которые читатель жертвует автору, когда открывает его креатив. Есть книги, за которые не стыдно. Перед вами – одна из таких книг.

И самое уже последнее на сейчас. Диме принадлежит аксиома, которую обязательно надо донести до максимального количества думающих людей. Интернет – это современный самиздат. Точка на этом. Дальше – тишина, в которой, если захотеть, можно услышать голос еще одного акына.


14 Apr 2004
Алексей Рафиев