О, несчастный Джим руки-ножницы,

раскромсавший свою жизнь пополам,

все с кусками-ошметками возится,

не решаясь их выкинуть в хлам.

О, отчаянный, глупый мальчишка,

что утрачено ты не воротишь назад.

Всё окончено, Джим, тебе крышка.

Тебе мат.

 "Когда-нибудь мы все перестаем вести дневники. Сначала по лености, потому что не хочется писать, после – вроде бы и хочется, но писать уже по сути нечего. И ты из юного мальчишки становишься дряхлым стариком. Потому что старость приходит тогда, когда твоя жизнь превращается в воспоминание. Когда больше не о чем писать, кроме как о прошлом," - он прочитал абзац и захлопнул книгу. Выводы были сделаны и ему больше не было интересно.

Джим лежит на кровати и смотрит в потолок своей комнаты. Прохладный ночной воздух колышет занавески на окнах. В это время года ночью не бывает темно. Поэтому Джиму нечего бояться. Он лежит и размышляет о том, что принес ему прошедший год. И чем обделил. Лучше всего отмерять промежутки времени, от каких-то значимых событий в своей жизни. От дня рождения, Нового года, свадьбы, рождения детей. Вот уже год прошел с того самого момента, когда Джим впервые оказался в этой комнате. Здесь все осталось по-прежнему. Те же стол и кровать, те же постеры на стенах, чужие постеры и чужие лица на них, та же лампа-шар, тот же выбеленный потолок. Потолок в комнате высокий. И когда за окном совсем смеркается, если прищурить глаза, то кажется что ты смотришь  вовсе не в потолок, а в космос, в серую пустую бесконечность. Джим делал так много раз. И в этой пустоте часто возникали лица, люди, сцены, вещи, слова. Как будто кто-то их проецировал на эту белую плоскость, как слайды, как диафильм. И вот сейчас Джим снова прищурил глаза и вгляделся в эту бездну, ему предстояло увидеть все, что он видел там много раз, вечер за вечером, месяц за месяцем, он смотрел в потолок, пытаясь увидеть на нем все эти картины, картины его собственной жизни. Он смотрел вверх. Ему предстояло сегодня просмотреть этот диафильм с начала. И до конца.

 Джим смотрит в потолок. Между трещинками в побелке просачиваются и падают ему в лицо чьи-то слова. Вопросы. Ответы. Но вопросов всегда больше. Чужие глаза, слезы. И улыбки. Но слезы чаще. Он видит эти лица. Знакомые и почти уже совсем забытые и истертые, искаженные памятью. Лица тех, кто когда-либо был рядом. «Они хорошие, они все хорошие. Я их всех простил» - думает Джим, - «Я простил их. И значит, я скоро их забуду. Потому что память способна хранить только боль, гнев, злобу и ненависть. Ненависть к самому себе. Поэтому я их прощаю. За то, что они заставили меня ненавидеть себя. За все эти месяцы глубокого самокопания и самоистязания. А потом тоски. Долгой беспредметной тоски. Ни о чем. А точнее обо всем. Потому что итогом любой депрессии является опустошение. И в этой пустоте ты начинаешь тосковать по всему тому, что было у тебя когда-то, о том, что ты чувствовал, о том, что испытывало когда-то твое сердце».

Щелкает чайник. Но Джим не встает с постели и не отрывает глаз от потолка. Он не любит слишком горячий чай. Он вспоминает о том, сколько разных людей пило у него когда-то чай. И не только чай, впрочем. Они сидели, курили, пили чай и разговаривали. Ни о чем. И обо всем – тоже. О музыке, о городе, о других людях. Они рассказывали разные истории, правдивые и не очень, но правдивых – больше. Он надеялся, что правдивых больше. Эти люди делились с ним опытом, они своими словами давали Джиму поверить в свои силы, поддерживали его в каких-то внутренних его дилеммах, даже не замечая того сами. Потому что редко знаешь, что могут значить твои слова для собеседника, даже если догадываешься. Потому что все, что говорится, мы воспринимаем через целую систему призм, выпукло-вогнутых линз и плоскопараллельных пластинок собственного сознания, памяти, опыта и сиюминутных настроений, и даже если расставить все элементы правильно, как то: создать нужную атмосферу, наладить общение, узнать о характере, предпочтениях и недавних событиях в судьбе человека, то все равно никогда нельзя со стопроцентной уверенностью сказать, как отреагирует человек на сказанные слова и что они в последствии будут для него значить.

Джим смотрит в потолок. Он видит в нем отражения людей. А в этих людях он видит отражения себя. Как в зеркальном коридоре. Потому что он всегда так делает. Он ищет в них себя. Кусочками, частями, чертами. Он, познавая человека, словно накладывает на него собственную копию и ищет совпадения. Потому что нет ничего интереснее, чем искать сходства в людях, и нет ничего для него радостнее, чем находить это сходство между собой и ними.

Ветер захлопывает форточку. Он лежит неподвижно. Но резкий звук уже нарушил его сосредоточие. Он встает и идет в прихожую, где стоит чайник, и кинув в чашку пакетик с заваркой, заливает его кипятком, а попутно заливает пол и брюки. Досадно одергивает мокрую ткань.

Уже совсем темно. Но не так, как бывает темно зимой. Просто темно. И воздух кажется прозрачным и в то же время каким-то густым, осязаемым. Джим открывает окно, ставит чашку на подоконник и прикуривает. Ему одиноко и зябко. И кажется что именно от одиночества ему зябко. Но от этого чувства не спасет теплый плед. Он смотрит в окна дома напротив и на ржавые крыши, простирающиеся до самого горизонта. Он курит и ему светло и легко, и одиноко… и весело, и грустно, и жалко, хотя он ни о чем не жалеет, и зябко, и страшно, и пусто….. пусто….  Потому что итогом любой депрессии является опустошение, и все что ты находишь в себе в итоге всех своих самокопаний – пустота…