Во-первых, спасибо за симпу! Вот только кому?

А во-вторых, наконец решил-таки взяться за фанфик по РиДжу... Пока только начало, но надеюсь вскоре написать продолжение.

Коль не боитесь, господа,

Добро пожаловать сюда –

Верона ждет!

Все вроде так, как и всегда,

И не идет уже вражда

Верону алой кровью заливая.

Года летят, и жизнь летит,

А в центре памятник стоит

Нам памятью о Смерти карнавале.

Семей тех помнят имена,

В сердцах людей живет она –

Любовь, влюбленным ставшая могилой.

Я благодарен за покой,

За то, что в мире город мой –

Но сердце плачет, повторяя имя…

Стена выглядела добротно-монолитной. До тех самых пор, когда яростно брошенный ломик не врезался в один из камней, заставляя сыпаться каменную крошку. Юноша, внезапно подрастеряв всю свою злость, замер, а потом нервно приоткрыл дверь кельи, прислушиваясь, не явится ли кто-нибудь на шум. К счастью, никому до него не было дела, и молодой человек, облегченно вздохнув, вернулся обратно. Оттолкнув ногой ломик от стены, он попытался поправить шатающийся камень, но тот, вместо того, чтобы встать на место, выпал прямо ему на руки.

Выпал, чтобы открыть узкое, но, по-видимому, довольно длинное пространство за собой. С внезапно пересохшим горлом и повлажневшими ладонями, юноша отложил камень и, просунув чуть вздрагивающие руки и образовавшийся проем, вынул оттуда простую деревянную шкатулку.

Разумеется, ее надо было тут же отнести начальству!.. Но любопытство оказалось сильнее правил. Присев на кровать, юноша, немного помедлив, откинул крышку. Шкатулка почти до самого верха была заполнена бумагами. Очень осторожно, чтобы ломкие от времени документы не рассыпались в прах, молодой человек извлек их.

Бумаг оказалось много. Судя по разным почеркам, принадлежали они когда-то разным людям. Периодически тот или иной почерк повторялся, однако юноша, охваченный внезапной решимостью изучить эти документы, предпочел читать их так, как они лежали.

Первый из листков был написан крупным почерком, довольно размашистым и небрежным. Писавший столь сильно когда-то надавливал на перо, что и сейчас слова читались легко. Человек не стеснялся многократно зачеркивать слова, а иногда и целые фразы, которыми, по-видимому, был недоволен, и столь же напористо продолжал писать дальше. Текст же содержал следующее:

«Здравствуй, мой старый друг!

… Сам вижу, что начало неудачное. Не слишком-то тактично с моей стороны напоминать тебе про возраст, да и дружбой наши отношения никогда нельзя было назвать. Было все – от страсти до ненависти; все – но не дружба. Ибо еще с раннего детства отец вбил в мою голову, что герцог в Вероне всегда подобен канатоходцу. Он идет над пропастью по тонкой нити, держа в руках шест с почти неподъемными грузами на концах. Названия этим грузам – Монтекки с одной стороны и Капулетти с другой. И самая большая глупость, какую только может совершить герцог, это поднять чуть выше один из концов шеста. Стоит одной из семей хоть каплю возвысится, и тот ад, что творится в Вероне, тотчас же покажется раем по сравнению с тем, что произойдет.

Я нарушал многие заветы отца – но этот хранил свято. Я слишком люблю свою власть и свою Верону – самых прекрасных женщин на свете – чтобы чем-либо ставить под угрозу их благополучие.

Зачем я пишу тебе это письмо?

Прошло уже так много лет, с тех пор как столь трагичные для всех нас события имели место. Боль потерь смягчилась временем, и теперь прекрасные юные лица, что видим мы каждый день на главной площади моей Вероны, вызывают лишь печаль и тягучую тоску. Кажется нелепым бередить старые раны, но с каждым годом мне становится все беспокойнее. Все чаще я чувствую потребность выговориться, рассказать то, что так и не стало достоянием общественности – но каждый раз меня держит мой долг и моя честь. Разумеется, я мог бы рассказать все священнику… Но я слишком хорошо знаю, что по сути они ничем не отличаются от остальных людей.

Думаю, ты поймешь меня. Мне не нужно, чтобы ты прощал меня или как-то выражал свои чувства – я просто хочу, чтобы ты меня понял. Помнится, когда-то – Господи, подумать только, как давно было это «когда-то»! – ты понимал меня очень хорошо.

Итак, я начну… И начну, пожалуй, с событий, имевших место за несколько лет до нашей трагедии.

Когда я впервые понял, что очарован им? Это случилось давно, однако я очень хорошо помню тот день. Прошло вот уже несколько месяцев с тех пор, как я надел герцогскую корону, и срок траура по моему отцу истек. В честь ознаменования начала моего правления я приказал организовать большую охоту. Разумеется, оба почтеннейших веронских дома были приглашены – мне еще не довелось на личном опыте узнать, как утомительно находиться в обществе обоих и все свое время посвящать укрощению вражды, а слова отца казались обычным преувеличением. Я с радостью и нетерпением ждал торжества.

Через несколько часов от моей радости не осталось и следа, я чувствовал себя усталым и совершенно разбитым. Мне думалось, что вот еще одно слово с той или другой стороны – и я лично, своими руками, придушу обоих! Моим единственным желанием в те часы было вернуться скорее в город и запереться от ненавистных семей в своем дворце. Ни теплый солнечный день, ни прекрасные дамы, ни удачная охота не могли скомпенсировать поистине безобразное, все отравляющее поведение Монтекки и Капулетти.

Помню, что говорил и действовал я машинально. Не чувствуя в себе сил прервать раздражающую меня ситуацию, мне оставалось лишь отстраниться от нее. Сейчас, оборачиваясь назад, легко говорить себе, что надо было с самого начала проявить твердость – но что я мог поделать тогда, когда вражда этих домов насчитывала долгие десятилетия, и головы даже не посещала мысль о возможности примирения?

Итак, я постарался отстраниться от всего – и мне это даже почти удалось. Я нашел самую безопасную тему для мыслей: своего сына. Он был еще столь мал, что даже не подозревал о гадюшнике, поджидающем его в будущем. Воистину, в данный момент ничто не могло показаться мне более счастливым! Но все же нельзя ехать верхом и совершенно не глядеть по сторонам. Рассеянно скользя взглядом по спутникам, я внезапно увидел того, кто тут же завладел моими мыслями.

Прелестный юноша, чьи роскошные белокурые локоны разметались по широким плечам, затянутым в алый камзол, небрежно держал в левой руке поводья огромного гнедого скакуна, бока которого сжимали ноги столь идеальной формы, что многие скульпторы с радостью удавились бы за позволение хоть раз воплотить их форму в мраморе. Юноша разговаривал с соседями и поворачивался то в одну, то в другую сторону, что позволило мне разглядеть его лицо. Губы, в любой другой ситуации выглядевшие бы чувственными, презрительно кривились, будто собеседники этого сошедшего с небес ангела не заслуживали ничего, кроме чуть брезгливого снисхождения. Цвета глаз на расстоянии я не смог разглядеть, однако мне почему-то казалось, что они темны – вот только я не знал, от природы либо же от плохого настроения.

Я подозвал слугу и небрежно поинтересовался, что это за молодой человек. Вглядевшись в того, на кого указывала моя рука, тот с поклоном сообщил, что не знает его имени, однако юноша точно приехал с синьором Капулетти, а следовательно, о нем можно узнать у этой семьи. В этот день все, что носило имена «Монтекки» и «Капулетти» вызывало у меня стойкую головную боль, причем столь сильную, что одна принадлежность к ним едва не отвратила меня от чУдного видения. Однако я махнул рукой, давая понять, что все же желаю узнать имя незнакомца.

К концу поездки я уже располагал всеми основными сведениями. Ангела, столь внезапно озарившего утомительную охоту, звали Тибальтом. Он действительно приехал с синьором Капулетти, однако приходился родичем не ему, а его супруге. Вспомнив очаровательную синьору, я невольно улыбнулся. Что ж, мог бы и догадаться – по крайней мере, золотистые кудри обоих явно принадлежали родичам. Однако у старого Капулетти не имелось молодых родственников мужского пола. Даже из детей у него была только дочь – благородный синьор слишком поздно озаботился вопросом брака. А юный Тибальт несколько лет назад лишился своих родителей, и синьоре Капулетти, обладавшей внешностью феи и характером полководца, не составило особого труда убедить супруга взять мальчика в их дом. Оказалось, что я ошибся в оценке его возраста: высокий рост и широкие плечи позволили мне навскидку дать ему лет шестнадцать, однако пару месяцев ему исполнилось лишь тринадцать. Но уже сейчас род Капулетти понимал, еще несколько годков, и именно этот юноша займет лидирующее положение в клане. Принятый в семью, он был наилучшим вариантом противопоставления Ромео, подрастающему сыну синьора Монтекки.

Последние слова вызвали у меня печаль. Я еще раз бросил взгляд на белоснежную кожу, которой еще не касалась бритва... Я вспомнил удивительно хорошенького черноволосого мальчика, которым так гордился старый Монтекки…

И впервые вместо раздражения на ненавистную вражду испытал боль. Я впервые понял не умом, но сердцем, что эта вражда – не только сжигающий наши души огонь, это еще и страшное, разрушительное наследство, передающееся из поколения в поколение. Вчерашние дети очень скоро сменят деревянные мечи на стальные, и одежды их покроет не грязь с уличных луж, а самая настоящая кровь. Неужели ничего нельзя сделать, чтобы не топить все новые и новые юные жизни в этой всепоглощающей ненависти? Почему дети должны рождаться, расти, мужать только для того, чтобы учиться страшной науке убивать?

Тибальт стремительно взрослел. Мой двоюродный племянник Меркуцио, уступавший ему всего в несколько месяцев, выглядел совсем мальчишкой, но Тибальт уже ничем не выделялся среди мужчин. И все же я не предпринимал пока активных действий. Судьбе – и отцу – было угодно связать меня узами брака с замечательной женщиной. Моя Бьянка с достоинством носила герцогскую корону, исправно рожала мне детей и не лезла в мою жизнь. Что же касается других женщин – мне всегда хватало самого факта, что любая из них может стать моей, стоит лишь пожелать. Моя власть над ними приносила мне наивысшее удовлетворение, и я не испытывал ни малейшего желания применять ее на практике.»

Письмо обрывалось неожиданно. Не стояло ни подписи, ни даты, ни печати. Юноша нахмурился, испытав желание покопаться в остальных бумагах – ему казалось, что это всего лишь первая часть письма. Наличие таких знакомых любому образованному человеку имен будоражило разум!.. Однако следующий документ, представлявший собой аккуратно обрезанный и, видимо, когда-то во что-то вшитый листок, украшал собой изящный летящий почерк, явно принадлежавший женщине, и молодой человек решил пожертвовать повествованием герцога ради бумаг дамы. К тому же, судя по всему, это был дневник:

«12 июля 13.. г.

Я долго думала, повезло мне в браке или нет? Я знаю, что церковь не одобряет таких мыслей – да и вообще, где это видано, чтобы женщина думала?..

Разумеется, я мечтала о любви. Помнится, был один безмерно милый юноша, проводивший все ночи под моим окном, заваливающий меня прекрасными розами и довольно бездарными стихами. Однако, читая их, он так краснел, что я была готова простить ему и дурную рифму, и отсутствующий размер. Я даже почти согласилась сбежать с ним, чтобы где-нибудь обвенчаться, когда отец «обрадовал» меня, что для меня нашлась хорошая партия. Прорыдав четверо суток в запертой изнутри комнате, я решила, что романтика романтикой, а герцогская корона на моей голове будет смотреться очень даже симпатичненко. К тому же матушка, стоя под дверью, сообщила, что жених отнюдь не стар – всего каких-то десять лет разницы! – да и вообще, счастье замужней женщины находится лишь в ее руках. Пришлось срочно восстанавливать разрушения, нанесенные слезами и добровольной голодовкой, но дело того стоило: в свои пятнадцать я стала герцогиней Вероны.

Фредерик действительно оказался чуть выше моих подозрений – если честно, до последнего момента я была уверена, что мои родичи бессовестно врут. Маменька всегда говорила, что мужчины делятся на две ну почти равные части: на дураков и сволочей. Хотя бывают исключения: дурак и сволочь в одном флаконе – но это уже настоящая подлянка от женской судьбы.

Одно хорошее качество у моего новоиспеченного супруга несомненно было: этот своих стихов мне не читал. Ибо если они у него все такие, как то, что я увидела случайно – то он еще бездарнее моего первого поклонника.

Впрочем, меня немедленно окружили всем возможным почтением. Я сперва обрадовалась – чуть было не поверила, что он в мою неземную красоту влюбился. Сейчас, как же!

Первое, что я уяснила в своей супружеской жизни, было соответствие. У Фредерика вообще на этот счет какой-то пунктик. По сути, ему не нужно было ничего особенно – в личной жизни, той, что он проводил сам с собой, ему не требовалось ни особенно изысканной еды, ни роскошной одежды, ни что-либо еще. Все это нужно было для другой, ВНЕШНЕЙ его жизни. Это все являлось символом и свидетельством его власти. И я – я тоже оказалась частицей этого образа. Прекрасная, разряженная и увешенная драгоценностями герцогиня – всего лишь еще одно доказательство власти.

Сначала меня это разозлило. Потом долгое время раздражало. А однажды я увидела, как он орет на только что растащенных в разные стороны драчунов из родов Монтекки и Капулетти – и все поняла. Кое-кому очень не хватало личного самоутверждения. В городе, в котором власть герцога заканчивается там, где начинается вражда домов, моему Фредерику необходимо было всячески подчеркивать свою власть. Это неожиданное открытие вызвало у меня веселье… и жалость?

И вот когда я это поняла – а это случилось вчера, я решила записывать все. Не хочу однажды забыть то, что узнала однажды.»

Кусочек дневника дамы – теперь уже ясно, что герцогини, так же обрывался неожиданно. Юноша едва не выругался себе под нос от разочарования. Стоило истории начаться – как повествование обрывалось. Однако, эта Бьянка (если, разумеется, это она же), действительно та еще штучка. Впрочем, похоже, они с мужем казались вполне довольными друг другом – с чем их можно было только поздравить.

Следующий лист выглядел хуже двух предыдущих. Серовато-желтоватого оттенка, с явно видимыми слоями – молодому человеку даже стало боязно брать его в руки, так он опасался, что документ рассыплется в его руках. Но надо было отдать должное производителям четырнадцатого века: бумага выдержала испытания руками.

Неровный, скачущий почерк, настолько резкий, что буквы едва ли не лежали, склонившись вправо, можно было разобрать только благодаря крупному размеру и тому, что многие буквы оказались отделенными друг от друга. Писавший нажимал на перо еще сильнее, чем герцог – да так, что в некоторых местах крупистая бумага порвалась. Небрежность и откровенная безграмотность сильно затрудняли чтение, и юноше пришлось почти уткнуться носом в документ, чтобы понять его содержание.

«Дневники ведут лишь сентиментальные девицы. Я дневник не вел, не веду и вести не буду!

Но я ДОЛЖЕН сказать!

Другие пошли бы к друзьям. Кто-то – к монахам.

У меня друзей нет. Святошам не верю.

Как глупо, что мои слова впитает лишь этот бесполезный клочок…

С тех пор, как умерли мои родители, я воспитывался в доме мужа моей тети. У старого Капулетти нет сыновей, и я стал тем лидером семьи, который был им нужен. Я воспринял это как должное: я ДОСТОИН быть первым и лучшим, вот я и стал им.

Я лишь презирал тех, кто окружал меня. Изнеженные, ленивые домашние шавки! Что наши, что монтеккские! И я, волк, был вынужден терпеть эту тявкающую свору! Ни одной разумной мысли, ни одного полезного дела! Они пристегивали к поясам мечи так же, как и кошельки – и мне оставалось только удивляться, как они умудряются убивать друг друга этими игрушками!

Но среди этой безликой толпы нашелся светлый лучик. Моя маленькая кузина, моя прекрасная Джульетта! Ей не исполнилось еще и одиннадцати, но она уже была для меня лучше всех тех девиц, что проводили ночи в моей постели.

Я знал, что не имею прав на этого ангела. Но я мог мечтать о ней.

Мечтал я о ней и сегодня.

Вчера был бал у герцога. Я перетанцевал со всеми, кто более-менее мог удостоиться этого, и отошел к стене. Я никогда не любил этих шумных бестолковых праздников и больше всего хотел, чтобы это закончилось.

Он подошел неожиданно. Нет, конечно, я видел, как он идет – но я был уверен, что он пройдет мимо. Еще никогда герцог не разговаривал со мной, разве что вместе с остальными бранил за драки.

А вот сейчас подошел. В руках он держал кубок, и мне невольно пришло в голову, что выпить – это действительно сейчас было бы неплохо. Герцог будто прочитал мою мысль и, улыбнувшись, протянул мне кубок. Я, не долго думая, взял и залпом выпил терпкое вино. Герцог продолжал стоять рядом и смотреть на меня. Потом вдруг спросил:

- Тебе скучно здесь, Тибальт?

Я передернул плечами. Какая разница, если я просто ДОЛЖЕН проторчать здесь положенное время? Кого когда интересовало, скучно мне где-то или нет?

Пока я проделывал это глубокомысленное телодвижение, герцог забрал у меня кубок, скользнув по моей руке своею.

- Понимаю, - продолжал он, хотя я ничего ему и не сказал. – Поверь, никто лучше меня не понимает, как нудно находиться там, где находишься не потому, что хочешь, а потому, что надо.

Что ж, он сказал то же, что я подумал, и мне оставалось лишь снова пожать плечами. Но герцога, похоже, мое молчание не раздражало. Еще с минуту постояв рядом, вертя в руках пустой кубок, он вдруг предложил:

- Как насчет того, чтобы пройтись?

Наверно, я все же не смог сдержать удивление, потому что герцог вдруг мотнул головой в сторону зала, где танцевали пары. Посмотрев туда, я увидел нашу герцогиню, кружащуюся в танце с красивым мужчиной слащавой наружности. Если не ошибаюсь – родичем герцога. Этот последний наклонился ко мне и вместе с винными парами выдохнул:

- Им весело. А я пьян – и мне грустно. Я хочу проветрится, но одному скучно. Тибальт, пойдем со мной!

Это не было вопросом, не было и просьбой. Герцог приказывал, и я решил, что лучше сопровождать его высочество в пьяной ночной прогулке, чем продолжать торчать здесь.

Впрочем, он на себя наговаривал: на пьяного он был похож мало. Он не спотыкался в темноте, его даже не шатало. Стоило нам выйти из дворца, как герцог взял меня за запястье очень горячей рукой и решительно повлек куда-то. Он шел все быстрее и быстрее, и скоро мы почти бежали по дорожкам сада.

Так же внезапно он остановился и я со всей скоростью врезался в него. Герцог пошатнулся. Потом его ноги подогнулись, и он упал на траву. Мою руку он так и не выпустил, поэтому я полетел вслед за ним.

Было очень глупо сидеть на влажной траве ночного парка, но еще глупее я почувствовал себя, когда герцог неожиданно прижал меня к себе, а его вторая рука скользнула мне под камзол. Я попробовал вырваться – но безуспешно.

Моей щеки коснулись мягкие волосы, через секунду мне в ухо выдохнули:

- Хорошая ночь, не правда ли? Как раз в такую славно остаться вдвоем…

- Чушь! – бросил я, еще раз попытавшись освободиться.

Герцог был выше меня на полголовы, однако в ширине плеч уступал мне. Я был уверен, что при желании мне ничего не будет стоить оттолкнуть его – но я ошибся! Тонкие руки держали меня очень крепко.

- Тибальт! – я не видел лица герцога, но в его голосе явно читалась насмешка. – Тибальт, неужели ты… боишься меня?

Это слово действовало на меня, как красная тряпка на быка! Я вскинулся так, что мне едва не удалось освободиться. Я?! Я ничего не боюсь!

- Никто никогда не обвинял меня в трусости! – сквозь зубы процедил я.

- Возможно, - моего уха коснулось нечто влажное, и лишь через некоторое время я сообразил, что это был язык герцога. – Я много раз видел Тибальта на поле боя – но ни разу на поле любви. Девицы хвалили тебя, но способен ли ты на бОльшее? Покажи мне другого себя, Тибальт! Покажи не грубого солдафона, а того прекрасного юношу, которого я увидел на охоте три года назад!

Язык сменили зубы, и вместо привычной ласки я внезапно получил грубый укус. Мне стало так больно, что я было решил, будто лишился уха. Однако… одновременно с этим я ощутил, что штаны стали мне тесны.

Он бросал мне вызов!

Я участвовал во многих стычках, хотя и у нас и, как я знал, у Монтекки было правило не связываться с людьми герцога. Но сейчас я не причем – он сам, лично бросил мне вызов!

Я заговорил, сам удивившись хриплости своего голоса:

- Если соглашусь, Вы покажете прием, которым меня держите?

Герцог за моей спиной расхохотался.

- Ну разумеется, мой воинствующий ангел. Все, что захочешь – после того, как исполнишь МОЮ волю.

Я до сих пор не верю, что позволил ему ЭТО.

Нет, я не позволял – но я не ожидал, что он окажется сильнее. Под герцогской мантией оказалось на удивление гибкое и мускулистое тело, с которым я, к своему стыду, не смог справиться. И Бог, и Дьявол свидетели – я сопротивлялся. Сперва я старался все же вести себя вежливее, но после того, как получил удар под ребра и пинок коленом в бедро, я забыл о том, что имею дело с герцогом. Отвоевывая свое природное право, я двинул ему под дых. Он на мгновение замер, пытаясь вдохнуть – и в тот момент я смог бы вырваться из его объятий и уйти… Но Тибальт никогда не бежал от сражений! Ни от каких! Преимуществом я воспользовался лишь для того, чтобы, перекатившись, подмять герцога под себя, но, к сожалению, не успел. Герцог слишком быстро пришел в себя и решительно вернул утраченную позицию.

Я не проявил слабости ни единой секунды, однако этот бой остался проигранным. К тому времени, как все закончилось, мои глаза уже привыкли к темноте, и я вполне отчетливо различал лицо герцога. Такое же мокрое от пота, как и мое, оно выглядело очень довольным. Улыбнувшись, герцог протянул руку и откинул с моего лба прядь волос.

- Ты прекрасный воин, Тибальт! – помолчав, он усмехнулся и уточнил: - Прекрасный во всех отношениях. Ты проиграл битву – но кто знает, как сложится война. Ты готов продолжить нашу кампанию?

Я ответил ему «ДА». Я никогда не отказывался от битв – не откажусь и сейчас. Я возьму реванш, чего бы мне это не стоило!

И сегодня, я как девица, пишу это – потому что через пару часов я снова иду в герцогский дворец. Каждый его поцелуй я втолкну ему в глотку обратно!

Но если мне это не удастся, я перечитаю написанное – и лишь сильнее будет моя жажда мести!»

Эта бумага, похоже, была закончена. По крайней мере, она содержала связный рассказ, который юноша, отвлекшись от разбирания трудного текста, только сейчас осмыслил. Значит, герцог все-таки получил, чего хотел… Вот только интересно, сам-то он как это оценил?

Отложив исповедь Тибальта, молодой человек потянулся за следующим листком и, почти не веря своим глазам, с радостью узнал почерк герцога. Похоже, отыскалось продолжение его письма.

«Итак, время шло. Я лишь смотрел на Тибальта, незаметно наблюдал за каждым его действием, испытывая при этом невыразимое эстетическое удовольствие. Временами он казался мне совершенным настолько, что даже мысль о более близком контакте казалась кощунственной.

Между тем дни незаметно складывались в недели, те – в месяцы, года… Незаметно настолько, что я поразился, увидев однажды Тибальта с вызывающей бородкой – ведь совсем недавно его кожа не знала прикосновений бритвы.

И тогда я понял, что мое ожидание подошло к концу. Это создание должно было наконец стать моим!

Мысль об ухаживании я отверг сразу.  Даже если забыть о том, что мы оба мужчины, мне уже было за тридцать, и строить из себя пылкого возлюбленного нелепо. Да и, кроме того, пыла у меня как раз и не было: ни одна страсть не выдержала бы такого срока. Я сам не знал, как назвать то чувства невыносимой нежности, которое поселилось в глубине моей души три года назад. Однако же, эта нежность не делала меня слепым, и я прекрасно знал, что у моего ангела железная рука и злой язык. Если я хотел не упасть в его глазах в первую же секунду, мне надо доказать свое право на него.

А это право у меня было. Я – его герцог, и присяга, произнесенная им некогда, обязывала к беспрекословному подчинению… Но разве в этом городе что-нибудь исполняется по-нормальному? И все же, моя Верона, которую две семьи превратили в сцену для кровавой игры, твой строптивый сын подчинится твоему господину!

Мне пришлось немало выпить перед тем, как на балу я решился подойти к Тибальту. Против обыкновения, вино будто потеряло свою силу надо мной, и лишь ближе к концу праздника я почувствовал в себе достаточно куражной решимости. Однако я напрасно изматывал  себя, ибо увлечь моего ангела из залы оказалось на удивление просто. Я много раз видел, как подозрительно щурились его глаза и презрительно поджимались его губы, когда он стоял перед кем-то из Монтекки, но на меня он смотрел так прямо, что я имел прекрасную возможность утонуть в его карих глазах. Где-то, в самой глубине этих темных омутов плескалось… одиночество? И… не доверчивость – нет, но будто потаенное желание проявить эту доверчивость.

Это был волчонок, попавший на псарню. Дикий, своевольный, скалящий зубы на каждого, кто посягал на его пространство – но в то же время тоскующий по равным. Он был сильнее каждого из тех, кто окружал его, но тех, других, было больше. И сколько бы мощи и умения ни имел бы мой волчонок, он понимал, что рано или поздно он проиграет собачьей своре.

Увы, я тоже не волк. Я пастух, чьих овец и собак периодически рвет этот стремительно взрослеющий звереныш. Разум подсказывал, что надо бы избавиться от него, ограждая и оберегая свое стадо, но очарование дикого зверя завораживало. Приручить его, подарив любовь – что может быть лучше? И если для этого от меня требуется подчинить его, показать, кто здесь вожак – я это сделаю. Я знаю, что он не примет от меня нежности сразу… Значит, первым делом, я должен подмять его волю под свою.

Увы, мой друг, каюсь: у меня не вышло это сделать так, как ты. Но, с другой стороны, и он – не я. Когда-то ты дал мне то, что было нужно мне, а теперь, смею надеяться, я сумел дать Тибальту то, что нужно ему. Я не буду описывать тебе то, что произошло в ту ночь перед нами – даже не видя твоего лица, я представляю, как брезгливо кривятся твои губы, ибо ты понимаешь, что не было ничего изящного и изысканного. Не буду утомлять тебя тем, что явно не придется тебе по вкусу и продолжу свой рассказ.

После той первой ночи я пригласил его к себе, и, разумеется, мой воинствующий ангел принял предложение. Вернее, вызов – как он это видел. Впрочем, это не так важно. Главное, что он пришел, как приходил в последствии снова и снова. И со временем, я уверен в этом, он привык к этому. Не думаю, что он смирился со сложившейся ситуацией, но, вне всяких сомнений, он начал находить в ней удовольствие. Тебе это показалось бы нелепым, но каждый раз мы сперва сражались в тренировочном зале, а после я, как победитель, взыскивал с него свою законную контрибуцию. И каждый раз, ожидая его, я жил страхом: а что, если на этот раз я проиграю? Он моложе и, если быть честным, более силен. У меня больше опыта и хладнокровия, а его часто подводит горячность. Он совершает ошибки мелкие, не замечаемые ни друзьями, ни, что гораздо важнее, врагами, но они-то и дают мне преимущество. А что случится, если наступит день, когда он обуздает свой норов? Когда возьмет свою волю в кулак и, не разбрасываясь на брань и злость, этим единым кулаком нанесет сокрушительный удар по моей тщательно выстроенной схеме?

Вот это терзало меня. Если так случится, то что он выберет? Гордо вскинет голову и, исполненный чувства выполненного долга, покинет мой дворец навсегда или… или же воспользуется правом победителя?

Забегая вперед, должен сказать, что этот вопрос перешел в разряд вечных. Тибальт… прожил слишком мало, та самая горячность, которая помогала мне завоевывать его вновь и вновь, погубила его. Он так и не успел победить меня.

Знаешь, тогда, после тех страшных событий меня долго терзала – да и сейчас терзает – одна мысль. А если бы я больше думал о нем, а не о себе? Если бы решился не просто вести эту игру в битвы, а действительно стал бы для него другом и наставником? Если бы успел объяснить, показать, внушить, сколь опасна такая горячность… Кто знает, быть может, я бы и не лишился его? А если б лишился я – то он жил бы для других. Я знаю, что многие тогда каялись в своих просчетах и ошибках, но я – я не имел права даже упоминать об этом! Я мог лишь прогнать из моего города этого смазливого мальчишку, но и это обернулось еще большим злом! Будто я, позволив себе вопреки всем традициям герцогов Вероны проявить слишком много внимания к одной из семей, завершил разрушение, кинул тот самый камень в копившуюся лавину…

Ночь за ночью мне снилось, что все могло быть по-иному, не пожелай я быть только победителем, не испугайся я возможного отказа и разрыва.

Ведь если б разрыв был возможен, значит, между нами ничего и не было…»

Письмо вновь обрывалось неожиданно. Гораздо меньший отрезок, чем в первый раз, он оказался куда более эмоциональным. Значит, и герцог винил себя в массовой гибели цвета веронской знати…

Однако, складывается все довольно неожиданно. Герцог несколько раз поминает некую странную дружбу и еще более странное наставничество. Молодой человек несколько секунд помедлил, прежде чем взять следующий документ. Надо успокоиться. В конце концов, в наше испорченное время насочинять можно многое, опорочив самые чистые чувства и стремления.

Решив, что он уже достаточно готов к следующей порции четырнадцатого века, юноша потянулся к следующей бумаге. На сей раз это оказался довольно увесистый сверток. Некогда он был перевязан алым шнурком и скреплен массивной печатью. Но печать была сломана, и ничто не мешало молодому человеку приступить к чтению. Очень ровный, аккуратный каллиграфический почерк с легким наклоном влево, повествовал:

«Прежде, чем приступить к основной части моего послания, хочу объяснить свои мотивы.

Мне не нужно от Вас ничего. Стирая последние подозрения, я постараюсь сделать так, чтобы это письмо попало к Вам уже после моей смерти, когда все земные выгоды перестанут быть возможными.

Я чувствую, что мой конец скоро, и я жду его с радостью. Слишком много горя и разочарования пришло в мою жизнь тогда, когда, казалось бы, никакие невзгоды не должны были бы ее коснуться. Я слишком устал ждать заблудившейся смерти, однако я не могу уйти, не объяснившись. Я так и не знаю, приятны или же нет для Вас воспоминания юности, но все же просил бы Вас дочитать мое письмо до конца, дабы у Вас не осталось сомнений в моем отношении к Вам.

Как и все мы, я жил во вражде. В детстве мой кулак разбивал носы мальчишкам из дома Монтекки, так же несколько лет спустя действовал и мой меч. Десятки раз я мог погибнуть в любой из уличных драк – так же, как племянник моей жены или Ваш родич, но, видимо, Господь хранил меня. Я досадливо отмахивался от настояний отца жениться, охваченный лишь страстью ненависти. Целью моей жизни было доказательство превосходства.

Но однажды в стычке мне повезло чуть меньше обычного, и скользящий удар меча повредил мне ногу. Не Бог весть, какая рана, однако она на довольно длительный срок ограничила мое передвижение. От нечего делать, я взялся за книги, коих, спасибо моим предкам, в доме было немало. Я проглатывал их одну за другой, пока наконец не перебрал все более-менее интересное. Со скуки я потянулся к тому, содержащему нашу родословную. Я знал ее наизусть, но все же раз за разом перелистывал, освежая в памяти имена своих предшественников, пока в один прекрасный день не осознал ужасную вещь: чем ближе к нашем времени, тем легче было изучать родственников, ибо их становилось все меньше. Некогда ветвистый, подобно кусту, род, сокращался. Оба брата моего отца погибли, не оставив потомков, у меня же имелась лишь одна сестра. В доме толклось достаточно народа, однако они не принадлежали непосредственно к нашей семье. Родичи по женской линии, соратники, сторонники… Но сколько среди этой толпы людей, по праву носящих фамилию Капулетти? Потрясенный, я вновь перечитывал страницу за страницей, и перед моими глазами стояло лишь «умер», «погиб», «убит»…