Какое острое, пузырящееся, наперченное ощущение! Будто иглами искрометной страсти врезается в память болезненное удовольствие, и тогда так беспредельно жаль невозможности делиться этим с другими людьми, пролетающими по нити мучительно извивающейся судьбы. Иным все кажется столь серым и беспросветным, столь притянутым за уши, если можно так выразиться, что такие моменты откладываются в их памяти как еще одно испытание, врезающееся в кожу на уровне подсознательного разложения. Тошнотно-знакомый запах не возвращает несчастных к прошедшему, не вбрасывает в память осколки адреналинового рая и нервической дрожи самоотречения ради новых частичек мозаики. Для них, увы, потеряна самая главная сказочность современности – слеза ради слез, страдание ради страданий.
Помню, совсем недавно, сидя у меня на диване в обычной пыльной комнате с компьютером, книжными полками и проигрывателем компакт-дисков, ты, наконец, высказала вслух то, что и так было всем известно. Я как раз нашел Californication. Мне никогда не нравились «Перцы», и я бы с удовольствием поменял диск в проигрывателе на вышедших несколько недель назад Stream of Passion, но Марсела Бовио была, казалось, слишком красивой и неприемлемо тягучей, чтобы тебе нравится. Не спасало даже то, что в группе она была не единственным существом женского пола.
На письменном столе лежала одинокая Вирджиния Вулф. Она умела обжигать, и мне это нравилось.
«Может уйти?» - полупопросил-полупредложил я.
«Зачем же, - спокойствие и плещущая в пространство фантасмагория момента завораживали, - ты же у себя дома. Что я тут буду делать одна?»
У тебя голос, очень схожий с взбитыми сливками и сладкой ватой, приправленной молодым Стивеном Кингом. Почему-то я представил, как ты падаешь в горячий черный кофе и громко зовешь детство, захлебнувшееся в вишневых лепестках и сорока девяти таблетках аспирина. Так бывает – стараешься выдумать образ подлиннее и помягче, а выходит свежая авангардная картина смазанных краешков и дрянных ритмов. Так бывает.
Я резко оборвал музыку. Возможно, это было несколько невежливо, но, в конце концов, ведь мы были у меня дома. Хотелось чего-то знакомого, более подходящего к твоим размеренным вдохам. I wish I could fly выплыла на поверхность первой. Наверное, немного не то, что должно было бы звучать, но меня в тот миг не слишком заботила театральная точность.
Начинался дождь. Пришлось выйти на балкон. С обязательной сигаретой, естественно; как без них, когда это единственный способ умирать от ожогов всю жизнь. Ты вышла вслед за мной, будто бы как раньше, пять минут назад, легко и свободно подставляя ресницы потемневшему небу.
Наверное, мне стало немного не по себе от черствой прямоты, с которой весь мир кутался в предвкушение колющих прохладных капель; возможно, я еще не осознал ужас разбивающегося об асфальт осколка воды и терпение принимающего все новые и новые удары черного искусственного тела. Так или иначе, мне захотелось рассказать что-то, просто чтобы заполнить лоно презрительной тишины твоего молчания.
«Честерфилд» тлел, испуская рваные витки ядовитого дыма.
Нередко в самой заурядной зарисовке жизненных перипетий человеческий разум способен вскрыть нечто столь глубинное и жуткое, что невольно начинает терзать себя мыслью о двойственности существования, причем чаще всего пелагиаль испытываемых эмоций оказывается полной противоположностью личностных достоинств, омерзительным отражением невинной души в зеркале потока сознания. Всю свою жизнь я развлекал себя историями, которые сам же и придумывал, находясь под впечатлением от каких-то событий или чужих историй. Природная лень не позволяла мне записывать то, что я сочинял, но память услужливо хранила все повороты запутанных сюжетов, имена сотен действующих лиц и мельчайшие подробности их разговоров, поэтому я часто сбивчиво пересказывал друзьям свои болезненные фантазии в попытках реализовать хоть малую часть своего мнимого потенциала. Боюсь, что многих я разочаровал. И герои моих повестей умирали слишком часто.
Я до сих пор не понимаю, зачем ты тогда вышла со мной, табачный дым всегда раздражал тебя. Возможно, из-за музыки - Roxette ныли про ожидание дождя. Красиво, но не в твоем вкусе… В таком случае, почему ты не ушла сразу?
В метро («опять метро…») часто случаются странные и неприятные вещи. «Метро» как олицетворение огромного скопления людей часто пугает слишком большим количеством возможных событий, от которых не отгородиться и не забыть. Буква «М» чертовски символична, но, прежде всего – опасна и жестока, и это перечеркивает все остальные вымышленные символы вместе взятые.
Высокий и нескладный мужчина лет тридцати, одетый в синюю ветровку и голубые джинсы прихрамывает, шагая к эскалатору. Он странно подворачивает ноги, отчего правая кроссовка все время шумно скользит по натертому до блеска полу. Глаза его прикрыты тяжелыми веками, а впереди стучит выбирающая верный путь палка из желтой пластмассы. В руке – пакет с позвякивающими бутылками пива. Бутылок, наверное, штук пять или шесть, но что это я – скоро мы все узнаем, догадки ни к чему.
До эскалатора остается всего ничего, когда мужчина натыкается на идущего ему навстречу менеджера по продажам (такое скучное хрустящее лицо… и не снятая бирка на груди) и, в попытках удержаться на ногах, отпускает пакет. Я стою в стороне. Медленно-медленно пакет обрушивается на невозмутимый гранит. Разбиваются три. Остальные три раскатываются в стороны, с хрустом подминая под себя пылинки, слетающий с проходящих мимо ботинок песок, шероховатости пола. Шумно, поэтому я не слышу, кто что говорит. В этой трагикомедии - только недовольные лица и улыбки.
Дождь уже разошелся настолько, что очередной прицельный водопад капель затушил мой окурок, и пришлось взять из пачки новую сигарету. Сквозь открытую балконную дверь сквозила музыка. Диск с Roxette автоматически сменился на Delight. Прекрасный саундтрек, ничего не скажешь. Чирк!
Мужчина опускается, нет!, падает на колени, шаря беспомощными руками по скалящимся в свете ламп осколкам. Течет кровь. Вот две бутылки упрятаны в пакет, а третья застыла совсем рядом с вытянутыми пальцами, когда посмеивающаяся тетенька в красной шали и черных бриджах отталкивает ее под ближайшую лавку. Пластмассовая палка желтеет в стороне. Лицо несчастного покрывает испарина, а белые невидящие глаза широко открыты. Нашарив палку, он поднимается, прижимая к груди изодранный пакет. Вокруг недовольство и улыбки. По желтому пластику течет кровь. Я стою в стороне.
Мне не достаточно этого. История не должна завершиться так. Иначе кому она понравится?
Твои волосы тронул мимолетный ветерок. Смахнув дождинки с бледных щек, ты чуть искривила губы в нейтральной усмешке, отчего мне стало немного не по себе. Паула выводила Whale’s lungs. Если задуматься о чем-то, можно не заметить главного. Со мной такое бывает, особенно когда начинаю философствовать про себя. Конечно, я затянулся, перед тем как продолжать. Мне казалось, я не в себе: этакое знакомое ощущение неудовлетворенности, несущейся по венам в поисках выхода к иным мирам. Я знал, что твои губы тверды и холодны, и это знание воспаленным ручейком протекало сквозь дряблые уличные провода, связывающие придорожные столбы. Вдох!
Конец, придуманный мной, слишком долог. Рассказ о нем слишком короток.
Я вижу слепого прихрамывающего человека, окровавленными руками подбирающего ключ. Слышу скрип двери и равнодушное приветствие матери. С кухни доносится нечистый запах вареной капусты и потных скандалов. Отец уже много лет как пьян. Сегодня он еще и зол. Вылетая в прихожую, обрюзгший рогоносец трясущимися руками хватает исковерканный пакет и несколько секунд тупо смотрит на измазанные в крови и грязи бутылки с пивом. Потом воет. Лепит что-то про деньги, сукиного сына и кривые конечности, а потом заносит руку и ставит алую печать корчащегося в отбросах Натаниэля Готорна на подергивающейся щеке сына. И снова приходится ползти, теперь к собственной комнате. Напоследок отец выдает нечто нечленораздельное, расплевывает оскорбления и угрозы, хлопает дверью…
За окном – синее безоблачное небо. За дверью – обычная нечеловеческая жизнь. Я снова рядом, стою и наблюдаю, слишком дурно воспитанный, чтобы помочь и излишне равнодушный, чтобы отвернуться. Я не умею читать мысли, иначе сошел бы с ума.
Что-то ломается. Что-то трещит в летнем навощенном воздухе. На белые глаза ложится сонный теплый свет, прилипают к седым ресницам легкие золотинки, руки сами собой расходятся в стороны, и с них на паркет - неостановимая красная влага. Он кричит. И от этого крика лопаются стекла, дрожат стены, корчатся в страхе люди. Я просто стою рядом. Жаль.
Пока я в очередной раз доставал из пачки овеществленный рак легких, ты, кажется, обдумывала мой новый сюжет. Теперь в нашем положении молчание было наилучшим возможным решением. Удивительно, сколь часто приходится говорить, когда этого от тебя ждут. Ощущение бессмысленности разговора делает каждую произнесенную фразу аляповатой пародией на самое себя, нередко проскальзывают грубости, подобные титаническим глыбам льда, брошенным на раскаленную сковородку внутреннего напряжения. Так разрушается святость легкой беседы, и, вполне возможно, перечеркивается все то, что могло бы вырасти из простого обмена мнениями. Варианты вопросов и ответов стиснуты клещами неловкости и страха, надуманности и фальши. Между нами никогда не было такого. Я и по сей день верю в это.
У тебя поразительный взгляд: нежно-черствый и всепроникающий, стремительно рушащий все барьеры и недомолвки, и такой холодный. Думаю, это из-за того, что в нем слишком много серого. Уверен, что никогда не бывал прав до конца.
Огонек «Честерфилда» нервно тлел среди перезревшей спокойной досказанности. Полуобернувшись ко мне, ты улыбнулась нежной, но уже устаревшей улыбкой. По щекам опять текли дождевые тельца. Мне казалось, сейчас все должно завершиться. Мы отлично знали друг друга, и у нас была общая склонность к символическим жестам. Слегка трясущейся рукой ты забрала у меня сигарету и прижала ее к своему запястью. Часы взвизгнули не выключенным будильником. Оранжевый светлячок потух.
«Погляди, что ты сделал со мной», - еле слышно прошептала она.
Я стоял на балконе, слушая, как она собирается, надевает свою старенькую курточку и милые черные туфельки, что мы вместе выбирали год назад. Мне было немного обидно, что ты даже не попросила открыть ей замок; раньше у нее никогда не получалось справиться с моей дверью.
Заиграли первые аккорды Wieczny Final. Мной овладело что-то темное, липкое и тяжелое, что-то сладкое, словно патока и жгучее, словно кипяток. Что-то искрометно страстное, дикое и удовлетворенно болезненное. Вдруг все стало ясно и бестолково, и начало устремилось к завершению, чтобы слиться с ним в единый всеобъемлющий вдох.
Мы живы. Но след от ожога так и не прошел.