[Начал писать текст этот примерно в 1995 году] «Все предки мои, сведения о которых мне удалось узнать, были выходцами из крестьян Вятской губернии, причем из одного из самых глухих ее углов — Бисеровской волости, Глазовского уезда. Весьма вероятно, что местность эта могла бы успешно претендовать на подобное звание не только в губернии, но и во всей Европейской части Российской империи. Более-менее какую-то широкую известность уголок этот приобрел благодаря воспоминаниям В. Г. Короленко, русского писателя, бывшего здесь в ссылке с осени 1879 года до конца января 1880 года. Давая характеристику месту, куда его дополнительно, в наказание за жалобы, сослали, он писал:
«Если читатель бросит взгляд на подробную карту Вятской губернии, то он увидит, что Глазовский уезд представляет один из самых северных ее уездов. Линия, проведенная от Глазова на северо-восток, пересечет верховья двух рек -- Вятки и Камы -- в том месте, где они параллельно друг другу текут прямо на север. Кама тут составляет границу между Глазовским уездом Вятской и Чердынским Пермской губернии. Это как раз граница уезда Пилы и Сысойки *, а рядом расположена обширная Бисеровская волость, редко населенная, покрытая болотами и сплошными лесами. На крайнем ее северо-востоке находится местность, называемая Березовскими Починками. Ни один губернатор никогда не бывал в этой волости, ни один исправник не бывал в селе Афанасьевском, ближайшем от Березовских Починков, а в самых Починках с самого сотворения мира не бывал даже ни один становой. Никогда починковцы не видели начальства выше урядника. Когда через несколько месяцев я опять очутился в Вятке, то ко мне пришли в тюрьму два чиновника губернаторской канцелярии нарочно для того, чтобы взглянуть на человека, бывшего в Березовских Починках, и расспросить о них».
Дикость края и малограмотность поголовная, начинающиеся где-то с моих прадедов, если смотреть вглубь предшествующих поколений, не позволяет мне надеяться найти какие-нибудь документальные свидетельства, вещи, сохранившиеся со времён моих предков, чьи имена, по крайней мере, удалось мне узнать.
[Примечание из 2026 г. С наступлением эры Интернета я узнал, правда, что слишком пессимистично смотрел на возможность «проникновения вглубь веков»! Наоборот, как оказалось, в моей родной губернии, области, благодаря месту её расположения, есть возможность (теоретическая) найти сведения о предках, начиная аж с 1503/1504 годов, когда там была проведена первая «Перепись Григория Коробьина и Фёдора Ушакова». Но в связи с тем, что писцовые книги в середине XVIIIвека были вывезены с Вятки, искать их нужно не в вятских, а в московских архивах. А вот все последующие переписи, как я понял изначально, хранятся в архивах Кировской области… В дальнейшем, правда, выяснилось, что документы Бисеровской волости нужно искать в Удмуртском архиве, куда их отправили после выделения Удмуртской республики из Вятского края. Пишут, что благодаря этой передаче, документы переписей сохранились гораздо лучше, чем в Кировском архиве, где часть переписей «районных» пропала… В архивах предлагают отыскать для интересующихся этим людей сведения о предках, но расценки на это слишком заоблачны для меня…]
В настоящее время (март 1995 года) у нас имеется из подобных вещей только икона, которую подарила мать моей прабабушке Марии Савватеевне, когда она замуж выходила. А это где-то после 1914 года произошло. Была ли эта икона куплена в честь этого события или имеет более древнее происхождение, это мне неизвестно. Неизвестны мне и фотографии моих предков, сделанные ранее 50-х годов нынешнего столетия. Поэтому хочу с помощью В.Г. Короленко обрисовать как бы обобщённый образ моих прапрадедов и прапрапрадедов, ибо ко времени их взрослой жизни относятся воспоминания этого писателя. Ну, а самым древним моим прародителем, чьё имя и фамилия дошли до нас из глубины веков, нужно, наверное, считать моего прапрапрадеда с материнской стороны Вихляева Степана, о котором я могу сказать только то, что он родился, скорее всего, где – то ранее 1835 года и что у него был сын Иван.
(2025г). Хочу вот такое ещё примечание сделать. Предки наши были крестьянами точно, но вот в том, что все они были именно русскими крестьянами, я недавно стал не очень уверен… Вполне возможно, что часть их была зюздинскими коми – пермяками. Народность эта была окрещена русскими попами ещё в 1463 году, так что имена, фамилии их ничем не отличаются от русских, потому по этому признаку опознать их никак нельзя. Но в быту ещё и в середине ХХ века предки использовали очень много коми – пермяцких слов, вот и возникает у меня такое подозрение… Наткнулся также вот на такие выписки из Вятской подворной описи 1892 года. Речь идёт о деревнях, где родились наши предки.
Место рождения прабабушки Марии Савватеевны:
Место рождения прадеда Ивана Ивойловича:
Место рождения деда Алексея Ивановича и нашей мамы:
Предполагаю, что некоторые расхождения в месте рождения прадеда и его сына и внучки связаны с тем, что прадед родился в каком – то из других домов деревни Евдокимово, а уже после женитьбы он стал жить в деревне Аверьяново (Аверята), где и родились его потомки (сама деревня Аверята находится рядом с Евдокимово):
Место рождения бабушки Лиды:
Место рождения предков отца:
Место рождения отца:
В поколениях предков, с которыми мне довелось общаться, возможно, и была кровь зюздинских пермяков, часть слов, понятий они использовали «пермяцкие», но говорили они уже все по – русски, пусть и с сильным местным акцентом… В общем, были они уже полностью ассимилированы.
Про родину предков – 1 (1879 – 80 гг)
(1995 г) Наверное, именно ровесники Ивана Степановича Вихляева и его свата Никифора, а также других пра-пра-прадедов - Конькова Романа и Кладова Алексея, находясь в достаточно зрелом возрасте, послужили Короленко материалом для описания. По пути в починке, на переправе через Вятку, [Здесь автор что – то напутал – Вятка нигде не пересекает дорогу из Глазова в Бисерово] Короленко встретил семь старост во главе со старшиной Бисеровской волости.
«Но переправа совершилась все же благополучно и, пустившись вдоль берега на огонек, я вскоре очутился в просторной перевозной избе на другом берегу Вятки. Изба была полна народом. Тут были, во-первых, перевозчики, а во-вторых, семь старост во главе с старшиной Бисеровской волости. Они везли в город собранные с волости подати, но мой заседатель, успевший забраться на печку и свесивший оттуда голову в красной фуражке, упорно твердил:
-- Езжай назад, собирай еще... Исправник приказал. Бумагу я везу... Писарь будет читать в волости.
Мужики галдели, говорили все разом, спорили, но в конце концов сдались. Старшина, коренастый, невысокий белокурый мужик, выступил вперед и сказал:
-- Какая бумага? Может, вот он прочитает? -- кивнул он на меня.
Заседатель достал из своей кожаной сумки бумагу, я вскрыл конверт и прочитал. В бумаге предписывалось старшине, не ограничиваясь окладом последнего года, зачислить собранные подати за недоимки и приступить вновь к усиленному взысканию недоимок... за десять лет.
Бумага произвела прямо ошеломляющее впечатление. Некоторое время в избе стояло молчание.
-- Да ты так ли читаешь-то? -- сказал с сомнением в голосе угрюмый рослый мужик, черный, как жук.
-- Верно прочитал, правильно! -- вмешался заседатель с печки. -- Я ведь вам баял, я знаю... По всем волостям такая бумага послана. Других старшин из города назад вернули,-- пояснил он.
Мужики почесали в головах, поговорили еще, но в конце концов пришли к заключению, что необходимо исполнить приказание начальства.
В пояснение этого циркуляра нужно сказать, что 19 февраля будущего 1880 года наступало двадцатипятилетие вступления на престол Александра II. Предполагалось по манифесту сложение недоимок. И вот, не знаю по чьей инициативе, вероятно по приказу из центра, администрация приступила к выколачиванию старых недоимок, чтобы царское великодушие обошлось казне подешевле. Мужики -- старшина и семь старост,-- считавшие, что сбор податей по волости уже кончен, были угрюмы и сердиты: приходилось возвращаться и начинать сначала. Когда это выяснилось окончательно, их угрюмое внимание обратилось на меня, сидевшего на лавке рядом с деревянным ящиком.
-- А это что же за человек? -- спросил старшина, обращаясь к заседателю. Хитрые маленькие глазки вотяка насмешливо сверкнули на меня, и он ответил:
-- Подарок вам... Новый ссыльный в Березовские Починки.
В кучке мужиков пошел глухой ропот.
-- Еще один... Эк-ка беды, право, до коих пор это? Житья от ссыльных не стало... Починовцы и то стонут. Пакостят они, мочи нет... Особливо Харла.
-- Вот недавно жаловались: поляк Харла деньги сбостил,-- энергично вставил старшина. -- И, слышь,-- деньги немалые: семьдесят рублев.
-- А лесу десятины две не спалили, что ль? И зимовничек сгорел...
-- Беды это, право, бедушки... -- как-то плаксиво и нараспев протянул черный, как жук, лохматый мужик. -- Левашов вон бумагу добыл, по всей волости теперь на лошадях гоняет, ничего не плотит...
С разных сторон послышались ропот и вздохи.
-- Да что вы, мужички, плачетесь тут?.. -- заговорил, приближаясь ко мне, старшина. -- Ты, чужой человек, не подумай чего. Вы там в городу напрокудите, начальство с вами не справится, так к нам? Смотри ты у нас!.. Чуть что, мы вас всех в Каму побросай.
За старшиной поднялись остальные, и я в своем углу был окружен теперь плотной стеной мужиков. Кроме старшины, это был народ все рослый, плечистый и сильный. Вид у них был какой-то архаический: почти безбородые и безусые, с длинными волосами, ровно подстриженными на лбах, они напоминали древних славян на старых картинах...
-- Да!.. У нас, брат, смотри, поберегайся!..
-- Живи смирно, не то косточки переломаем.
-- Выволокем в лес... мать родная костей не сыщет.
Эти речи, видимо, все больше и больше вдохновляли бисеровцев: глаза сверкали, кулаки сжимались... А с высоты большой печи лукаво и злорадно поблескивали из-под красного околыша маленькие глазки заседателя. -- "Что, брат, не захотел сменять сапоги!.." -- казалось мне, говорил этот взгляд хитрого вотина.
Я чувствовал, что необходимо разрядить это настроение. Поэтому я ударил кулаком по своему ящику и резко поднялся. Окружавшая меня толпа, к моему удивлению, шарахнулась от меня, точно испуганные овцы.
-- Слушайте теперь мужики, что я вам окажу,-- резко заговорил я, ободренный. -- Вот вы говорите, что ссыльные вам пакостят. С вами, видно, и нельзя иначе: вот вы меня не знаете, ничего я вам дурного не сделал, может, и не сделаю, а вы уже накинулись на меня, как волки...
Мужики слушали, отойдя от меня на почтительное расстояние. Крупный мужик, жаловавшийся на какого-то Левашова, теперь глубоко вздохнул и сказал смиренно:
-- Правду бает мужичок... Верно это: мы еще от него худого не видали.
-- Вестимо: будешь до нас хорош, и мы до тебя хороши.
-- Верно. Вон Плавской в селе живет... Грех сказать,-- человек смирный, хоть спи с ним, не обидит...
В настроении бисеровцев произошел полный переворот: минуту назад они наступали стеной, пытаясь меня запугать. Теперь голоса их звучали робким заискиванием. Дипломат-десятский, глядевший на все это с своей печки, видимо, оценил новое соотношение сил.
-- Верно, мужички,-- заговорил он,-- не такой это человек... Он человек просужий, работной... Гляди, сапоги на нем... Сам ведь сошил. Мастеровой человек: в ящике-те струмент у него...
И он многозначительно посмотрел на меня, отмечая этим взглядом, что он оказывает мне услугу. В кучке мужиков пронесся ропот одобрения.
-- Ой?.. -- радостно произнес старшина, -- да ты, видно, чеботной!.. Поэтому можешь моей бабе чирки изладить?
Он оглянулся на мужиков и сказал улыбаясь:
-- Что ты с бабой поделаешь? Пристает: жить, говорит, не хочу, что чирки не сошьешь...
-- Известное дело: муж в старшинах,-- не любо и ей в лаптях стало.
-- Ну, работному человеку мы рады,-- сказал старшина,-- мы тебя, когда так, в селе оставим. В Починках тебе делать нечего. А теперь, ребята, айда, видно, назад!.. Давай запрягать лошадей.
Мужики повалили из избы, а заседатель слез с печи и тихонько подсел ко мне.
-- Видал?.. -- спросил он, кивнув головой по направлению к двери,-- народец-то!.. Известно, лесной народ, зверь...
И потом, помолчав, прибавил заискивающе:
-- Слышал, как я за тебя заступил?.. Сильной рукой...
И затем, как я и ожидал, прибавил ласково, но, очевидно, без особенной надежды на успех:
-- Сапоги-те... Сменяешь, что ли?
Я засмеялся.
Почти уже на рассвете на нескольких санях мы приехали в село Бисерово. Узнав, что здесь невдалеке от волости живет тоже политический ссыльный, поляк Поплавский, о котором говорили мужики, я наскоро умылся и, подождав немного, вышел на улицу. Вместе со мной вышли из правления два или три десятских и пошли в разных направлениях вдоль улиц. Окна всюду уже светились, из труб к синему небу подымался дым. Десятские стучали подожками по ставням, в окнах появлялись мужские или женские лица, и десятские им кричали:
-- На сходку, миряна, на сходку. Старшина-те вернулся... из городу бумага насчет недоимок... На сходку, миряна, на сходку...
Хозяйка Поплавского уже возилась у печки и удивилась моему появлению.
-- Эк-ка бедушки... -- сказала она, слегка вздрогнув. -- Опять чужой человек, да такой же бородатой... И что у вас за сторона такая: лицо будто молодое, а бороды-те что у стариков. Иди вон туда, в светелку. Да он, чай, еще спит. Пойти взять самовар: чай, угощать станет приятеля чайком.
Мы вошли в просторную избу, и хозяйка зажгла стоявшую на столе свечу. Большая изба, с лавками кругом стен, полатями и большой русской печью, была полна своеобразного беспорядка: на лавках грудами валялись книги, на столе рядом с самоваром и чайной посудой лежали сапожные щетки и вакса, пара щегольских, уже вычищенных варшавских ботинок стояла тут же. На кровати, укрытый, кроме одеяла, еще шубой, лежал молодой человек с бледным лицом, черной бородкой клином и длинными, как у художника, черными волосами. Одеяло и шуба спустились до пояса, и я удивился, увидев, что молодой человек спит одетый, в черном сюртуке, крахмальной рубашке и даже в галстуке.
-- Всегда эдак,-- сказала хозяйка с добродушной усмешкой. -- И в баню-те редко ходит. Спасается, видно.
Молодой человек открыл глаза, смотрел некоторое время не вполне сознательным взглядом, точно видел еще продолжение сна, и затем, быстро сбросив одеяло, торопливо надел ботинки и кинулся порывисто обнимать меня:
-- Наверное, новый политический? Как я рад. Самовар, хозяюшка, самовар поскорей...
Мы познакомились. …»
«…За разговорами незаметно пролетели часа два, когда ко мне прибежал так называемый "рассылка", сообщивший, что меня требуют в волость.
Около волости уже шумела густая толпа, обсуждавшая новое распоряжение начальства. Мужики не знали, конечно, что оно вызвано предстоящей "царской милостью". В толпе мелькал красный околыш заседателя и коренастая фигура старшины.
В правлении высокий седой старик, писарь, объяснил со всею вежливостью, что старшина намеревался оставить меня в селе, но бумага от исправника такого рода, что это оказывается невозможным: меня сегодня же отправят дальше, от деревни к деревне и от сотского к сотскому. Это подтвердил и урядник*, коренастый мужчина довольно грубого и гнусного вида, происхождением вотяк. Он был очень огорчен. Назначен он недавно и еще не успел обзавестись форменным платьем. Войдя в правление, он тотчас же спросил у заседателя, не привез ли он ему из города форму, и очень огорчился, когда тот ответил, что не привез. Вотин-урядник был в простом нагольном полушубке, и это, очевидно, роняло престиж его власти.
Плохие санишки, на которых на соломе лежал уже мой ящик, ожидали меня у правления. Попрощавшись с Поплавским, я тронулся в путь. В ближайшем поселке -- новый сотский и перепряжка. Когда мы тронулись с этого поселка, нас обогнали две тройки, на которых я увидел красный околыш заседателя и большую волчью шубу старшины. Сельская администрация мчалась в село Афанасьевское, чтобы и там оповестить о предстоящих новых сборах застарелых недоимок. А из Бисерова по узким проселкам в глухие деревеньки разносили ту же весть сотские и десятские в санишках, верхами и пешком.
Вскоре я был уже в селе Афанасьевском, которое кипело таким же оживлением, только здесь, в глубине дикого края, действия администрации были гораздо решительнее: со дворов к сельской управе сгоняли скот, и какие-то солидные мужики, как я узнал после, скупщики, уже слетелись, как воронье, на предстоящую распродажу. Кроме того, здесь же суетился, грубо крича и громко ругаясь, полицейский урядник.
Через несколько лет, когда губернатор Тройницкий не был уже губернатором, а занял пост начальника статистического отделения при министерстве внутренних дел, а на его месте вятской сатрапией правил, если не ошибаюсь, Анастасьев, в газете "Казанский листок" появилась удивительная корреспонденция, написанная в таком тоне, что по-настоящему место ей в то время могло бы найтись разве в нелегальной прессе. В ней очень картинно и подробно излагались способы сбора податей и недоимок в Вятской губернии. "Точно отряды башибузуков, налетают становые, урядники, толпы сотских и десятских на беззащитную деревеньку, врываются в избы, хватают имущество, самовары, одежду, выгоняют скот... За ними следом тянутся торгаши и прасолы, скупающие все это за бесценок. Прослышав о приближении этих грабителей, население заранее убегает в леса, унося имущество и угоняя скотину, и живет по нескольку суток зимой в лесных чащах".
Я помню, с каким изумлением была встречена эта совершенно правдивая картина в подцензурной газете, притом ретроградного направления, издаваемой господином Ильяшенком (бывшим административно-ссыльным, фигурировавшим впоследствии в качестве явного черносотенца). Объяснялась эта необычайная снисходительность цензуры тем обстоятельством, что... статья была доставлена, а может быть, и написана бывшим губернатором Тройницким, посетившим около этого времени прежнюю свою сатрапию. Я попытался в другой поволжской газете дополнить эту картину напоминанием, что эти приемы в Вятской губернии составляют традицию. Я рассказал в самых осторожных чертах, далеко уступавших по яркости выражения произведению господина Тройницкого, о том, что я видел в Бисеровской волости во время губернаторства самого Тройницкого, перед предстоявшей "царской милостью". Но этой моей заметке не суждено было увидеть свет. И немудрено: она была написана не бывшим губернатором.
В селе Афанасьевском мое крамольное сердце порадовалось: село гневно кипело, и в нем царило далеко не покорное настроение: мужики ходили мрачные, бабы вопили, ругались и местами оказывали "сопротивление властям". А через несколько дней уже на месте, в Починках, я узнал, что, когда погнали в волость большое стадо, частью уже запроданное скупщикам, мужики огромной толпой сбежались из села, из лесных деревень и поселков, кинулись на отряд сотских, его сопровождавших, со слегами и дрекольем, разогнали его, а скот вернули хозяевам. Это событие уже как бы носилось в воздухе, и настроение мужиков Бисеровской волости в эти дни много способствовало поднятию моего уважения к ним».
«Леса, леса!
На следующий день сотский, снабженный наставлениями урядника, повез меня с моим ящиком из села Афанасьевского по направлению к Березовским Починкам.
Тут уже большой дороги не было. Мы плелись какими-то узкими проселками, то и дело ныряя в леса. За ночь выпал глубокий снег, лошади и сани увязали в нем фута на три, дорога была очень тяжелая, и сотский, который вез, запряг двух лошадей "гусем", то есть одну впереди другой, искусно погоняя их длиннейшим кнутом. Следы других проезжих едва были видны, и мне уже не сосчитать, сколько раз и я, и сотский, и мой ящик с инструментом вываливались с дровнишек в снег. Ехали мы от деревушки к деревушке, каждый раз меняя лошадей и провожатых. В одном месте хозяина-сотского дома не оказалось, и меня повезла девка-подросток, его дочь, которую звали, помнится, Апроськой.
Я невольно задумался о превратностях судьбы: из Петербурга меня вывезли в карете, по бокам которой и сзади скакали жандармы, наводя ужас даже на видавших виды столичных жителей. И вот теперь я сдан под наблюдение девки Апроськи, которая, очевидно, чрезвычайно затруднена этой ответственной задачей и очень боится меня, невиданного чужанина. Сначала еще, когда лошади бежали по ровной дороге, дело шло кое-как, но вот мы выехали на вершину небольшого холма, с которого перед моими глазами внезапно открылся большой спуск к какой-то речке. Далеко внизу, после довольно крутого поворота, едва заметная узкая дорожка взбегала на мостик, поворачивала вдоль замерзшей речушки и поднималась на гору. Я взглянул, и в душе моей шевельнулось сомнение: совершим ли мы с Апроськой благополучно этот рискованный спуск. Но размышлять было поздно: передняя лошадь уже ступила на спуск, и вскоре наши дровни бешено понеслись вниз. Первая вывалилась Апроська и увязла в снегу, так что над сугробом торчали лишь ее лапти. За нею выскочил мой ящик, а за ним последовал я, кинувшись тотчас же на помощь моей провожатой, между тем как лошади мчали наши дровнишки далеко внизу.
Когда я вытащил девку из сугроба, она была смертельно испугана и плакала, приговаривая сквозь слезы:
-- Боюся я, боюся... --И в самом деле: кругом были снега и леса, а она была наедине с безвестным "преступником".
К счастью, лошади и сани на повороте основательно увязли в сугробе. Мы вновь овладели ими и поднялись на гору. На вершине нового холма запыхавшиеся от спуска и подъема лошади остановились, работая вспотевшими боками, а я невольно залюбовался. Далеко, куда хватит глаз, виднелись снега и леса, леса и снега. Леса в этих местах не хвойные, а больше чернолесье, залегающее в долинах, взбегающее на холмы. Под ярким солнцем вблизи и вдали, то густо синие, туманные, то черные, то сизо-серые, припорошенные снегом, с бесконечными оттенками, уходили они вдаль. Местами по ним быстро бежали синие пятна облаков, гонимых ветром; местами они отливали солнечным светом. С северо-востока подымался ветер. По одному из недальних склонов, над верхушками покрывавшего его леса неслись три высоких снежных столба и постепенно таяли, оставляя белый след на темной волнистой поверхности леса.
Апрося стала быстро креститься и шептать: "С нами крестная сила". И потом опять заплакала, как ребенок, приговаривая: "Боюся я, боюся". Я уже знал, что она боится больше всего меня, чужого человека. Кроме того, как оказалось из последующих разговоров, она была убеждена, что там, где виднелись над лесом белые столбы, в глубокой чаще на нас шли три "лешака". Когда снежный тифон рассыпался и исчез, она глубоко вздохнула и успокоилась, а я стоял, точно зачарованный этой картиной, полной сурового молчаливого величия и глубокой таинственной жизни.
И опять, как когда-то в Вологодской губернии, я переживал странную иллюзию. Мне казалось, что над всем этим пейзажем, с его лесными далями и снежными полянами, с его бледным небом и низко бегущими облаками, с далекими избушками, приютившимися под лесом, встает и складывается в моем воображении какой-то до осязательности ощутимый в душе образ, олицетворение северной природы и северного народа... Он был загадочен, немного иконописен, немного архаичен, на старинный славянский лад. Широкие лесные дали, нахлобученные снегом избушки, узкие проселки в густых лесных чащах, угрюмая встреча с бисеровцами в побережной перевозной избушке, угрозы и благодушное примирение, суровое волнение афанасьевского мира, даже эти три "лешака", таинственно бредущие в глубине леса и играющие с снежными вихрями,-- все это вместе складывалось в этот образ, все влекло и манило. И мне хотелось скорее опуститься на самое дно этого загадочного края, где ждут меня, быть может, какие-то откровения неиспорченного ложной цивилизацией "народного духа".
-- Поедем, Афрося. -- Отдохнувшие немного лошади бодро побежали с отлогого склона, углубляясь в леса, выбегая на снежные поляны, минуя речки, овраги, засыпанные снегом, и перелески. Девушка совершенно уже освоилась со мной, и теперь порой мы оба хохотали, вываливаясь в снег на узеньких дорожках и поворотах.
В одном месте под самым лесом, рисуясь на его темной стене, стояла одинокая избушка и вился дымок. Апрося, которая к этому времени совершенно освоилась со мною, смотрела на избу и на дымок с непонятным для меня вниманием.
-- Ворьской починок это,-- сказала она с какой-то осторожной задумчивостью. -- Воры эт-то живут. -- И она быстрее погнала лошадей.
В полуверсте, в небольшом поселке из десятка домов мы опять остановились для перепряжки. Хозяин, мужик с задумчивым лицом, небольшого роста, кончал обед... Жена, женщина средних лет, с добрым и несколько болезненным лицом подавала ему, но сама за стол не садилась. Убрав посуду, она тотчас же поставила на стол другую чашку и пригласила пообедать меня и мою провожатую. Я был голоден и охотно принял предложение.
-- А воры-те,-- сказала Апрося, взяв ложку,-- сейчас только затопили... проезжали мы, видели -- дак...
Это обстоятельство, на которое я не обратил бы внимания, здесь, по-видимому, получало какое-то особое значение.
-- Известно, у воров не как у людей,-- оказал мрачно хозяин. -- Сейчас украли чего-нибудь, вот и затопляют... Ну, дай срок: одного свезли в острог, и старику не миновать. А с парнями, с лешаками, и сами управимся.
Хозяйка, с каким-то особенным выражением прислушивавшаяся к словам мужа, повернулась опять к печке и сказала:
-- Чего не управитесь... На это вас, мужиков, взять.
-- А не воруй они,-- сказал мужик, подымаясь с лавки.
Баба что-то сердито передвинула в печке и возразила:
-- Ись им нечего, ись... Будешь тут воровать, как гладом помирать приходится.
Мужик ничего не ответил и обратился к Апросе:
-- Это ты кого привезла мне? Пошто?
Апрося полезла за пазуху и достала запечатанный конверт.
-- При гумаге,-- сказала она,-- в Березовские Починки старосте... Ссыльный, видно.
-- А... -- протянул мужик,-- то-то даве урядник проехал. А сказывали -- насчет недоимок...
Он надел полушубок и пошел из избы.
Хозяйка сердито возилась и швыряла у печки, что-то ворча про себя.
-- Одно к одному,-- расслышал я ее ворчание,-- и недоимки и ссыльный... Будь ты проклято, местышко... Когда вас, прокляненных, перестанут возить к нам?.. Налить штей еще, что ли?
Я поднялся из-за стола и бросил пятиалтынный.
-- Спасибо за угощение,-- сказал я,-- довольно и этого.
Женщина всплеснула руками и застыла у печки с выражением испуга и изумления.
-- Да ты, чужой человек, в уме, что ли?.. И отколь ты? Нешто в вашей стороне за хлеб-соль с проезжего человека деньги берут?
-- Бывает,-- ответил я,-- только в нашей стороне, когда хлебом-солью угощают, так не проклинают. -- И я сел в стороне на лавку.
Трудно изобразить выражение горести, которое отразилось на ее лице. Она взяла со стола монету и, подойдя ко мне, низко поклонилась.
-- Возьми назад, сделай милость. Прости ты меня, глупую бабу. Христа ради... Не осрами.
В ее голосе звучала такая искренность, что я был тронут и взял монету. После этого она успокоилась, и через несколько минут у нас завязался разговор, простой и задушевный. Я расспрашивал о "ворьском починке" и его обитателях, и добрая женщина со слезами в голосе рассказала мне простую и суровую стихийную драму. Подробностей ее я теперь не помню. Этой семье не повезло: один сын умер, другой долго хворал... В начале зимы в поселке и по соседним починкам стали случаться пропажи. Поймали с поличным недавно выздоровевшего молодого хозяина. Увезли в город, в тюрьму. Остались старик и два подростка. Кражи все продолжались.
-- А ранее? -- спросил я.
-- Ранее-то? Ранее какие хозяева-те были, покуль старший хозяин не пропал... С чего им было воровать-то? А теперь поневоле пойдешь, как ись нечего. Не гладом всем помирать, с детьми с малыемя.
Вошел хозяин и предложил ехать. Я попрощался с сердобольной хозяйкой и с Апросей и уселся в легкие дровнишки. Мы еще раз проехали мимо "ворьского починка", и я с интересом взглянул на место этой стихийной драмы... Свалилась беда, и этим людям остается только погибать, как зверям в выжженной пустыне или птицам, отставшим в перелете».
Продолжение следует...