Это хорошая идея. Как смогуБ поучаствую. Но почему только русская поэзия? Вообще сперва я думала, прочитав заголовок, что здесь будет поэзия только серебряного века. Очень рада была Бродскому, т.к. это стихотворение его прочитала впервые.

Спасибо огромное, меня только пальчиком помани и я зависла на дни, года.Серебряный Век...Мне б родиться раньше.

Образ Лурье в стихах Ахматовой

Артур Сергеевич написал музыку на многие произведения Ахматовой, в том числе и на “Четки”, корректуру которых она подарила ему при первом знакомстве. Анна Андреевна работала над либретто к балету Лурье “Снежная маска”. А тогда, в 10-х годах, в период их романа, в стихах Ахматовой образ Лурье был связан с образом царя Давида, древнееврейского царямузыканта. Еврейство, от которого он отказался в пользу европейского, вероятно, было для Ахматовой важнее (”И загадочных, древних ликов на меня посмотрели очи…).

В начале 20х годов Лурье был комиссаром Музыкального отдела Наркомпроса. Позже он писал, что вместе с Блоком “слушал музыку революции” в то “фантастическое, невероятное время”. Для Ахматовой быть подругой комиссара, католика, футуриста, недавнего денди было знаком особой личной свободы, на которой настаивали художники “серебряного века”. В 1922 году Лурье уехал в командировку в Берлин, затем в Париж и больше в Россию не возвращался. Вероятно, зная об этом, он умолял провожавшую его Ахматову приехать к нему. Она осталась в России. Было еще семнадцать писем, устные просьбы из Парижа через родных и знакомых… А потом связь между ними прервалась на долгие десятилетия.

Только в 1963 году американский гражданин Артур Сергеевич Лурье решится написать Анне Андреевне, надеясь, что связь с эмигрантом уже не сможет ей навредить: “Моя дорогая Аннушка, недавно я гдето прочел о том, что когда д’Аннунцио и Дузе встретились после 20 лет разлуки, то оба они стали друг перед другом на колени и заплакали. А что я могу тебе сказать? …Написал я громадную оперу “Арап Петра Великого”, и посвятил ее памяти алтарей и очагов. Это памятник русской культуре, русскому народу и русской истории… Здесь никому ничего не нужно и путь для иностранцев закрыт. Все это ты предвидела уже 40 лет назад: “полынью пахнет хлеб чужой”.

Анна Ахматова ответила ему, но не письмом, а стихами, написанными некоторое время спустя и вполне воспринимающимися как ответ:

Я гашу те заветные свечи,
Мой окончен волшебный вечер, —
Палачи, самозванцы, предтечи
И, увы, прокурорские речи,
Все уходит — мне снишься ты —
Доплясавший свое пред ковчегом,
За дождем, за ветром, за снегом.
Тень твоя над бессмертным брегом,
Голос твой из недр темноты.
И по имени! Как неустанно
Вслух зовешь меня снова… “Анна!”
Говоришь мне, как прежде, “Ты!”.

Где бы ни жил Артур Лурье, в спальне у него всегда стояла фотография Ахматовой. Пережив множество любовных увлечений, он признается перед смертью, что всю жизнь искал вторую такую, пока не понял: двух Ахматовых не бывает.

Когда она, минуя стыд и мнения,
вдруг полюбила, он почти оглох
и стихоплетством потакал сплетению
их душ. Тогда он толькото и мог…
И там, за океаном, все расстратив,
хотел избегнуть он мирских тревог.
И музыкой звучал в его палате
их давний дерзновенный диалог.
А я…боюсь их тени потревожить,
ну, что же, что со мной они всегда,..
Не с той, самодовольной и ничтожной,
а с нею, с Анною, стряслась беда.
Беда. С худой и горбоносой Музой.
И надо ж было ей родиться на Земле…
Нет, на Земле не развязать тот узел,
над Киевом взлетев на помеле.
И все ж остаться надо было здесь ей.
Остаться. Ведьмам место только здесь.
И выть, и плакать, и воскреснуть вместе
с его аккордами. Да помешала спесь.
Но бешеная кровь к нему всегда влекла ее
Сужденной всем единственной дорогой