[показать]
Сцена Volksbühne, эта охотно все поглощающая гигантская глотка, с которой убрано все, зевает. Ее холодная жадная пустота внушает страхопочтение и враждебность. Люди выглядят маленькими и, в то же время, многозначительно большими. Необъяснимое Ничто, как фон для концентрации и просветления, но также и как пространство, которое соединяет все. Это убедительно простая, неслыханно многозначительная декорация (Катрин Брак) для "Иванова"; точка зрения Гочева на наше существование, а также на пьесу Антона Чехова.
... Текст копается в истории пропавшего интеллигента Иванова: идеалы, любовь, желание, соки и сила - все засыхает. Все же, при всей отдаленности во времени, Чехов поставляет аккуратную психограмму современного человека, который сделался слабым перед громкими понятностьями и непонятностьями. Отвратительно пустой ход вещей отстраняет от жизни весь смысл существования. Иванов теряет стимул существовать, и срывается в депрессивную дыру.
...
Гочев на высоком напряжении рафинировано уравновешивает изменения между бурными вспышками и погасаниями духа жизни: извержения разочарований с последующей апатией смирения; цинизм и ледяная меланхолия. ... Громкие, до желчи горькие сцены бесполезности и заката, громкие кусочки ярости и ожесточения, которые хладнокровно обнажают или милостливо окутывают. И, наконец, все в сером цвете, из которого все это приползает и вновь исчезает. Бог-отец как туман и как тайный исполнитель главных ролей. Грандиозно.

Оригинал статьи в Die Welt
Еще одна рецинзия - в Frankfurter Rundschau