Ты не видел дом'а в моём городе, хани.
Они такие хорошие. Такие милые маленькие балконы, на которых старушки поливают свои цветы, домохозяйки развешивают бельё, с них летают наркоманы и слабые люди, туда уходят во время пьяных ночек курить и целоваться парочки, там стоят велосипеды, доски и всякий хлам.
Обшарпанные двери, давно не носившие на деревянных сердцах бумаги с надписью «осторожно, окрашено», такие старые, такие, наверное, мудрые, только люди-то никогда об этом не узнают.
Лестницы, дарлинг. Мне так жалко эти серые обплёванные ступени, ты не представляешь: у них чертовски скверная работа. Я не знаю, чтобы я делала, если бы я родилась такой тяжёлой, на меня бы бросали окурки, по мне бы ходили и на мне даже занимались сексом. Но у них тоже есть свои радости: Бог-уборщица.
У меня на этаже один мальчик нарисовал солнце. Это так славно: я выхожу их квартиры и вижу такое плохо прокрашенное пятнышко, с лучиками, глазками и улыбочкой. Как тот милый мальчик, которого отец забил до смерти. Который плакал и уже даже не мог кричать, истекая кровью, а его мать дрыхла где-то, прижимая к своему рыхлому прокуренному сердцу бутылку из-под какой-то дряни.
Я пересчитываю свои кольца, ма шер, я вспоминаю тот подъезд, перед которым зелёная лавочка, мы будем курить ночью, стоя рядом. Курить и немножко целоваться. Там чудесно: из окна первого этажа частенько звучит аромат глинтвейна с корицей, там живёт юная де’вица, она прекрасна. У неё тёмные прямые волосы, карие глаза и смех, словно музыка ветра, что висит над моей кроватью. К ней ходит красивый юноша со светлыми волосами, тонкими губами и низким голосом, как у Максима Суханова, помнишь? Они часто стоят у окна, обнявшись. Он что-то говорит ей на ушко, он вдыхает её вкус и вкус её духов, она улыбается ему. Они такая чудесная пара.
Приезжай скорее, либе. Я покажу тебе наши грязно-белые дома, я подарю тебе вербу и себя, а потом мы будем стоять у моего подъезда, и ты почуешь своего тёзку. Ты соскучился по моим губам и по нашей сладкой осени?
А ещё ты не видел дома в моём городе.