[366x190]Сегодня была тут) Очяень довольна, честное слово! Такого я не ожидала.
Весьма необычно, музыкально, театрально, захватывающе, душевно..
Млордцы ребята!!! Очень захотелось побывать у них на Родине))
Всем рекомендую!

Это надо не только слышать, но и видеть!

Не пожалеете, честное слово!!!!

"Главные балканцы нагрянули разом: одновременно с Бреговичем в Москву снова едет Борис Ковач. Его группа La Campanella — это миниатюрные джаз-фолковые симфонии, кабаретные куплеты и цыганская печаль, задушевные диалоги кларнета и аккордеона; музыка, в которой за внешней удалью частенько прячется нешуточная скорбь, недаром названия пластинок Ковача — сплошь невеселые приговоры Восточной Европе, например, «Последнее балканское танго»."


[372x200]
Осенью 2001 года, когда падали небоскребы, в ледяном мраке Баренцева моря уже год лежала атомная подлодка и мир снова казался балансирующим на грани тотального распада, в Москве появилась пластинка еще никому тогда не известного то ли сербского, то ли боснийского оркестра. Обстоятельства примерно такие: тьма, холод, грязь, молчащий телефон и бесконечный поток новых катастроф в вечерних выпусках новостей. И вдруг из музыкального центра доносится голос: "Только представьте себе: до конца этого мира осталась лишь одна звездная ночь. Кто-то будет пытаться спрятать свои сокровища, кто-то будет молиться Богу. А что будем делать мы? Давайте же танцевать! Давайте веселиться, как в последний раз в жизни!"

Потом выяснилось, что "балканские апокалиптические танцы", выдернувшие многих из пучин депрессии, придуманы Борисом Ковачем, саксофонистом из Воеводины. Как и все его соотечественники, он знает толк в апокалипсисах и вот уже двадцать с лишним лет играет поминальную Европе и всему остальному миру. При этом легкость, с которой он сочиняет свои прекрасные песни, подкреплена редкой для многих артистов глубиной мысли. Ковач, философ-мистик рериховского толка, выстроил собственную, довольно замысловатую теорию музыки. Ее полное изложение занимает две полноценные и уже опубликованные книги, но, если потребуется краткое и емкое определение, лучше, чем "свадебно-похоронная", о музыке Ковача не скажешь. Этот оксюморон уже присвоил себе знатный плагиатор Горан Брегович, но на самом деле это просто традиционный и по сути очень жизнелюбивый балканский взгляд на мироустройство, который неизбежно отражается на местных музыкантах. Если вы не поленитесь и навестите одно из московских выступлений La Campanella, то убедитесь, что танго и вальсы на поминках мира под гитару, аккордеон, контрабас и целый арсенал духовых - от кларнета до тенор-саксофона - отнюдь не грустное занятие. Заправляет этой торжественно-легкомысленной церемонией человек в костюме нелепого покроя и с розой в петлице. Он разбирается в конце света, долгих дорогах и светлой печали, тонкостях философских систем и сложноуловимых движениях человеческой души. И, если он прикажет вам плакать, смеяться или танцевать, делайте что угодно, только не сидите пнем, как это в последнее время принято на московских концертах. Потому как таких не берут в Апокалипсис.

«Мы пришли, чтобы развлечь вас! Ну, веселитесь же! Будьте счастливы!» — с обманчивым задором предлагает Борис Ковач. Звучит грустный хохот, бьются бокалы, зрители замерли в ожидании очередной балканской фантасмагории с поучительным финалом. Каких-нибудь четыре года назад Ковач и правда устраивал невероятно пышные поминки по всему белому свету: кларнет нежным ядом сочился из «Последнего Будапештского вальса», скрипка отпевала грехи человеческие в «Последнем Балканском танго», аккордеон мрачно пыхтел, провожая «Восточный экспресс». Ковач носился по сцене с громкоговорителем, подливал музыкантам вина, размахивал руками и выдавал такие пронзительные соло на альт-саксофоне, что невозможно было понять — что это вообще такое, откуда взялся этот несусветный человек в праздничном белом смокинге, из кармана которого торчит дурацкий пунцовый платок. Тогда казалось, что все эти «в последний раз» — всего лишь поза, трюк, что-то вроде преждевременной смерти главного героя, которого вроде бы уже оплакали, а он возьми да и вернись, на радость зрителю, к самой развязке. Но нет, новый проект Ковача, квинтет La Campanella действительно исполняет теперь не Танго Последних Дней, а «музыку для мира после конца истории», — без прежнего апокалиптического пафоса, но с абсолютно спокойной, осознанной грустью. Ковач отправил все свои воспоминания о непростой судьбе Югославии, а заодно и надрывную скрипку с кларнетом, на заслуженный отдых. Вместо них — неторопливая гитара, альт-саксофон и тамбурица, почти симфоническое звучание и проникновенные, негромкие обращения в духе усталого канадского поэта Коэна. «Я отказался от всех исторических иллюзий и теперь не читаю газет. Я веду очень простую жизнь и хочу писать музыку, которая была бы никак не связана с происходящим вокруг меня», — Ковач открещивается от прежнего образа в целом. И живет он в какой-то удивительной параллельной реальности, связывать которую с шаблонными представлениями о многострадальной балканской душе кажется по меньшей мере оскорбительным. Если бесшабашный черт Брегович предпочитает шумный трэш, Кустурицу и Никиту Михалкова, Ковач церемонно сообщает, что ему по духу ближе Ларс фон Триер, а вдохновение он черпает в тишине. Собственно, музыку Ковача можно услышать пока в единственном фильме — длится он 34 минуты, называется «Птица Вертиго» и представляет собой бессловесный танцевальный спектакль. «У меня нет возможности написать для кого-то из больших режиссеров, потому что я не знаком с этими людьми, — бесхитростно говорит Ковач. — Вот Кустурица — хороший режиссер, прекрасный компилятор, но югославское кино вообще строится либо на гиперреализме, либо на сюрреализме, а я больше предпочитаю театр». Хоть никакого профессионального образования у Ковача нет, академический стиль он выдерживает безупречно: можно припомнить хотя бы медитативную сюиту «Анамнезис: Экуменические мистерии».

За любовь к экспериментам Ковача порой называют балканским Филиппом Глассом или причисляют к неоклассикам — он же от разговоров об авангардисте Бартоке с гораздо большим энтузиазмом переходит к Сезарии Эворе: «Она — гений, понимаете? Музыке невозможно научиться специально, это чудо, что у нее есть великая сила». На вопрос о том, что вообще хорошего есть в современной музыке, вспоминает только про Хабиба Койте — это тот обаятельный африканец с сочным голосом, который настраивает обычную электрогитару на манер малийской нгони и играет что-то среднее между традиционным блюзом и южноафриканской поп-музыкой. «Рок и поп умирают, — ничуть не жалеет Ковач, — и world music оказывается самым живучим жанром: у всех здесь абсолютно равные возможности, нет ни хорошей, ни плохой музыки, был бы талант».

Кажется, на концерт La Campanella стоит бежать вприпрыжку: в прошлый раз в аккурат перед запланированным приездом Ковача клуб «Платформа» неожиданно закрылся, и новых анонсов концерта пришлось прождать целый год. В будущем все может измениться еще круче: у Ковача в планах — возвращение к минималистичному проекту Ritual Nova, с которого он когда-то начинал, пока натовские бомбардировщики не успели еще разбомбить городок Нови-Сад и все мосты через реку Дануб стояли на своем месте, а белый смокинг с пунцовым платком носили только простые крунеры на деревенских свадьбах.