Кажется, всё

Старичок в камере под номером 2005 свернулся калачиком и уснул, точно так же, как и вчера, так же, как он засыпал неделю назад. Он проваливался в вязкую дремоту с одной лишь мыслью: больше ему не проснуться, больше не увидеть, как за ржавой решёткой  живёт вольный снег. Воспалённые, усталые глаза уже не различали границ между решёткой и тусклым светом пыльной лампочки, границ между явью и сном. Старик поёжился и вздохнул: что же успел он сделать за свою столь быстро оборвавшуюся жизнь? За жизнь, так быстро сошедшую на нет, с такой насмешкой осклабившуюся и рассмеявшуюся прямо в лицо?

Многое. И именно поэтому он сейчас здесь, и его судьба вот-вот раскланяется перед ним в глубоком реверансе и скроется в ближайшем экспресс-вихре декабря. Солёная горячая слеза обожгла шершавую кожу, скользнула к искусанным до крови губам и исчезла в грязных лохмотьях. И всё же старик был счастлив. И как тут не быть счастливым, когда жизнь твоя мимолётна, а ты живёшь для других, рождаешься и через год умираешь, познав все тайны бытия?

…А в это время в соседнюю камеру внесли вопящего младенца с огромными голубыми глазами. Дверь захлопнулась, и ещё долго на ней дрожала неприметная табличка: «Год 2006. Использовать до 2007-ого.»