Расчерчен мир на сто дорог,
и сотни раз измерен,
здесь где-то спит усталый Бог
и бродит призрак Зверя,
и льётся колокольный звон
и по мечте поминки,
святители глядят с икон
и, словно под сурдинку,
невнятно, тихо и легко
тоска поёт молитву
о том, как славно босиком,
в руке сжимая бритву,
пройти по лезвию ножа
и, целясь точно в вену,
не медля, но и не спеша,
покинуть эти стены.

Любовь жива и не молчит,
да кто её услышит?
Она взлетела, сверху вид –
ободранные крыши,
рассвет горит над сотней троп
и снова спозаранку
для тех, кто ночью не утоп,
полуживым подранком,
она всё крутится меж нас,
заглядывая в лица,
пытаясь взгляд поймать, но глаз
давно уж нет в глазницах,
разорван мир на сто идей,
мы слепо ходим между,
любовь устала от людей
и позвала надежду.

Закончен день, к чему вздыхать…
Что и кому тут надо?
Мы затащили рай в кровать,
а он сменился адом,
и для надежды нет причин
средь бытовых канонов –
злой опыт, сеточкой морщин,
покроет лик мадонны.
И время вспять не повернуть,
день не начнётся дважды,
но входит вера – как-нибудь
кораблик наш бумажный
с надеждой в рваных парусах,
с любовью у штурвала,
проложит курс под небеса,
и будет всё сначала,

искать чудес – напрасный труд,
дни скомканы и серы…
Но жив наш свет пока живут
любовь, надежда, вера.

LI 3.9.25