У Олеськи такие же глаза как у неба. И руки вкусным чем-то пахнут. Одуванчиками кажется. Или клевером. Олеська говорит что пастушью сумку можно есть и не отравишься. Даже если много. Олеська красиво молчит, и когда идем на озеро, голову задирает, что бы смотреть, как небо двигается. Она меня научила. А потом я упал случайно, а она даже не смеялась. А я и не заплакал даже. Просто отряхнулся и все нормально. Коленку поцарапал. Ну и что. Вон подорожник если послюнявить и на рану прилепить, то завтра уже все пройдет точно. А Олеське я свисток выстругаю из ветки. Только ножик мама может не дать. А потом она сказала, что не будет больше со мной дружить, потому что я все фантики замочил, в лужу когда упал. И пошла. А я на скамейку положил их и камнями прижал чтоб не улетели. Пусть на солнце сохнут себе. А Олеська пришла и сказала что я очень хороший. Потому что у нее больше таких нет фантиков. И она мне письмо напишет с рукою. Если карандашом обвести. Сказала что красным. И поцеловала даже. А у меня в груди потом защипало. И я убежал.
Мама склонилась очень тихо и хорошо. Теплыми руками по голове. Не надо. Не буду. А почему они какие-то соленые?