Сегодня Олег Янковский сказал мне, что это не он украл у меня ботинки в прошлом сне. Я долго ждал встречи с ним. С ночи прошлого четверга. Он сидел, вальяжно развалившись в старом плетеном кресле, и курил трубку. Стареющий, наглый.
Но я все помню. Эту мутную вечеринку, в грязном подвале, где-то, на краю чего-то.
Свое беспокойство в отношении Макаревича. Страх за Эдиту Пьеху.
Волнение по поводу Баскова. Помню слезы Моисеева и нечеловеческое уханье Гурченко.
Позже она потеряла глаза. Я их подобрал и спрятал в стаканчик из под сметаны, в надежде выменять их при случае, на что ни будь ценное. Гурченко ходила по комнате с вытянутыми вперед руками, смеялась и трогала Абдулова за лицо.
Потом Янковский, зачем-то пырнул меня в плечо длинным кухонным ножом. Боли не было, была обида на великого артиста. Я упал. Он навалился на меня, но это был не он.
Это была Чулпан. Красивая и нежная. Я поцеловал ее в губы. Она перевязала меня и я взял ее кричащую и была любовь огненная. Любовь долгая и сладкая. Я кончил в нее густо. И было семени космос. Юля Меньшова сказала шепотом, что тоже хочет. Но меня уже мало. Я теперь пью с Меньшиковым, и только с ним. И только виски. Black Label. Четыре стакана. И все. Ну, может пять. И хватит. И хватит петь эти песни Иракли. Хватит. Ты же грузин.
Дверь открылась, и я упал в море, синее и теплое. Берега не видно. Куда плыть… А еще эта кровь из раненного плеча…