Часть 1.

- Я гений!
- Да-да, я гений!
Он произнес эти слова вслух, чтобы утвердиться в своем мнении окончательно.
- Ну конечно, черт побери, я гений.
Он возбужденно забегал по комнате.

Комнатке. Крошечной комнатушке в «Улье», куда он переехал к друзьям, когда закончились деньги, данные семьей.
Здесь за каждой перегородочкой жили гении. Гениальные скульпторы, художники, прозаики и поэты. Они хлопали друг друга по плечу и уверенно говорили : «Старик, ты гений». Только ходили в обносках и жили в долг. Они плечом к плечу шли на штурм искусства, не то чтобы меняя его, - создавая новое. Только их творения не пользовались сумасшедшим спросом, никто не платил им денег и не спешил провозглашать мастерами и талантами.

Он схватил куртку, выскочил на лестницу, слетел по трем ступенькам вниз, остановился в малюсеньком садике из пяти деревьев и оглянулся. Куда сегодня?
В «Клозери», где, может, нальют стаканчик вина, опять же, в долг? Или в «Шустрого кролика», где уж точно не оставят без тарелки супа, кипящего в огромной кастрюле? За пустой суп и кислое вино, за крепкий дешевый табак гениям приходилось расплачиваться рисунками, экспромтами, картинами, если сердобольные трактирщики шли на такой натуральный обмен. Иногда удавалось уговорить записать долг в счет будущих немыслимых гонораров. Иногда подворачивались заказы. Если какой-нибудь безумный коллекционер покупал пяток картин, в «Улье» бывал праздник. Только вот ему не особо везло. Никто не хотел восхищенно любоваться его скульптурами, никто не хотел организовывать персональные выставки, и его семья, похоже, отчаялась добиться от него чего-либо путного в жизни.

Вправо, влево, вниз по узкой улочке, запахнуть куртку, расправить шарф. Да, он красавчик. Он знает это и немного кокетничает, рисуется. Но все-таки главное в нем то, что он гений.
Ге-ний, ге-ний – торопливые шаги бегом по булыжнику, вверх по лестнице, вон они, вверху, виноградники Монмартра, за ними мельница, а вон и «Кролик».
Ну конечно, все его друзья уже там. Курят – дым коромыслом, галдят, читают стихи, спорят о чем-то, торопливо прихлебывают ежедневную бесконечную чашку кофе ( на вторую нет денег ). И его бывшая безбашенная подружка тоже тут.

Какая громкая у них была история страсти! Как самозабвенно они ругались, дрались, шокируя эту чванную парижскую публику, скандалили, рвали в клочья ее невероятных размеров яркий шарф, разбрасывая по улице эти пестрые кусочки своей неприкаянной жизни или с издевательским поклоном преподносили их в дар каким-то солидным и шарахающимся от них прохожим! Как сладко они мирились! Как-то палили из револьвера на улице. Очень смешно получилось. Пьяно, хулиганисто. Так, знаете ли, абсентно. Но, если честно, немного утомительно. Он уже устал от этого эмоционального накала. Тем более, что страсть остыла, а привязанности не возникло.

Кстати, вчера его познакомили с девушкой. Какое удивительное у нее было лицо – спокойное, милое, домашнее и трогательное. Ну так, маленькая девочка из приличной семьи учится рисовать. Хм, рисовать. Ну-ну. Художницы из нее не выйдет – слишком правильная. Только вот этой правильностью она его и зацепила.

Спустя некоторое время ему стало тепло, то ли от вмиг проглоченного супа, то ли от вина, то ли отпустили грустные мысли. И в мареве вдруг проплыло перед ним лицо вчерашней девушки, смотревшей на него с полуоткрытым ртом, удивленно, восторженно.
- Ну что, малышка, даешь мне руку и пойдем?
Вопрос был, конечно, не из самых оригинальных. Но она вдруг протянула лапку. И пошла с ним.

Часть 2.

Она снова беременна. Скверно себя чувствует. Старший ребенок плачет. Денег нет опять. Родители вчера не дали. «Как хочешь выкручивайся, дочка, мы больше на твоего пьяницу-мужа и его мазню денег выбрасывать не будем». Есть нечего. В комнате не прибрано. Сохнет белье. Он опять где-то с друзьями создает великое.
Она подошла к картинам, составленным у стены. Последнее время он пишет. Все скульптуры выброшены. В ледяную рябь канала ))))). Он пишет только ее. Ну немножко бесплатная натурщица. Но все же больше любовь.
Вот так случилось у них – любовь.
Она ни секунды не жалела о том, что протянула ему руку и пошла за ним. Она видела только его в целом мире.
- Слушай, дорогая! – закричала на улице соседка. – Там опять твой в канаве валяется. Пошла б, прибрала его, сам до дому не дойдет.
Господи! У нее вдруг опустились руки. Он, конечно, гений, но сколько ж можно так пить.
- Я устала, - сказала она себе. - На улице дождь. Ботинки рваные. Ребенка не с кем оставить. Меня тошнит. Я не пойду. Не могу.
Это был единственный раз, когда она не пошла за ним. Всегда же была рядом. А тут – не пошла.
Он простудился. Заболел и умер. Так бывает.

Родители не пустили ее на похороны.
Она знала, что в двух улицах отсюда несут гроб с ним. Очень немного народу идет следом. Вот прошли.
Еще минут десять она смотрела на тихую улицу, водила машинально пальцем по стеклу. Потом открыла окно и упала вниз на мостовую.

Можно было бы наплести чего-нибудь романтического – она бросилась вслед за ним, потому что жизнь без него … и так далее.
Только этого не было. Просто все закончилось. Как в кино – стоп-кадр. Обрыв пленки.
Конец.

Послесловие 1.

Они похоронены вместе под одной плитой.
Весь мир называет его гением, сходя с ума перед его картинами и глядя на нее.

Послесловие 2.

Я стояла на чистенькой парижской улице перед домом с табличкой «Здесь жил он». Дверь в подъезд была заперта. Я запрокинула голову, щурясь на окошки второго этажа. Потрогала табличку. И вдруг улица вокруг меня наполнилась другими, совсем не современными звуками и запахами. Ожили голоса столетней давности, засмеялись и задвигались люди.
- Идем скорей, сегодня натурщица замечательная и времени предостаточно!
Я побежала вслед за приглашением, схватилась за ручку высоченной двери дома в двадцати метрах дальше, и дверь тяжело распахнулась. Узкий коридор с высоким потолком и налево вход в зал. На ярко освещенном пятачке обнаженная натурщица, правда, замечательная, изящная, худенькая, с длинными черными волосами. От пятачка амфитеатром расходятся ряды стульев, сидят люди с кисточками, карандашами, мольбертами, рисуют, шуршат бумагой, иногда переговариваются. Вдоль стен какие-то холсты, рамы, непонятные конструкции, полутемно.
Как будто время остановилось на сто лет и ничего не изменилось.
Какой-то красавчик в небрежно повязанном шарфе вдруг обернулся ко мне, улыбнулся и подвинулся, освобождая место. Он что-то сказал по-французски.
- Давай мне руку, малышка?
Нет, конечно же, нет. Он просто предложил мне удобное место в первом ряду.
Но как зашлось сердце…

Послесловие 3.

На плите два имени - Амедео Модильяни и Жанна д`Эбютерн.