…Ба-бах! – ваза разлетелась вдребезги.

Они стояли друг напротив друга, разгоряченные, сердитые, сдерживая злые слезы и обидные слова, каждый по-своему правый и неправый. Только в ее глазах было еще легкое удивление – как так, бунт на корабле, - и растерянность – как я могла это допустить? А в его глазах…в его глазах…


Он всегда был похож на большого щенка – крупнолапчатый, немного неуклюжий, доверчивый.
Он писал стихи. Легко, как дышал. А дышал неровно, как будто только что бежал, торопливо, сбивчиво. И стихи рвались, обжигая ему глотку, рубленые, непривычные, необычные рифмы. У него все было так – если отчаяние, то до дна пропасти, если счастье, то до небес, если боль, то до разорванного сердца, если преданность, то навсегда.
Никогда он не знал, хороши его стихи или плохи. Просто писал, как дышал, как жил.

Он влюбился в нее сразу, как громом пораженный. А она была поражена его стихами. Господи, вот оно – и то, и так, и о том! Еще, еще!

Это было время новой жизни и нового искусства, новых тем и новых форм, время перемен, рождения абсолютно новой эпохи.
Так им казалось.
Это было время их молодости, время крушения авторитетов и возникновения новых кумиров.
И если сначала он просто крушил, разносил в осколки старую дребедень, то революция вдруг подарила ему цель, идею и смысл жизни. Он принял ее всем сердцем и говорил, кричал своими стихами об удивительном абсолютно новом, фантастическом мире, о потрясающих чудесных людях.
Горлан, агитатор. Да, он был и таким.
Он перестал писать о нежности, о любви, об одиночестве, грусти и страсти, потому что вдруг увидел, как сбывается мечта. Человеческая мечта о справедливости, равенстве, братстве.

А потом наступило прозрение. Разочарование?
Новая жизнь не только рождалась в крови, она продолжала в ней жить. Она требовала жертв. Акцент сместился – не «мы хотим, чтоб не было бедных», а «мы хотим, чтоб не стало богатых». Весь мир мы разрушим до основанья, а затем…?
Никто не знает, что строить, как строить. И главный вопрос – зачем? Чтобы стало лучше кому?
Он как очнулся.
Куда летит эта махина раскрутившегося урагана? Что дальше? Нарождается монстр, чудище обло, огромно, стозевно.
Для него разочарование и потрясение были тем более сильны, что он отдал революции не просто душу, - свои стихи. И он вдруг ошибся в главном выборе своей жизни.

Как вы думаете, чего захотелось усталому человеку, вдруг осознавшему неверность и ничтожность идеи, ради которой он жил? Дела, потерявшего смысл?
Ему захотелось просто гавани тихой, просто любви, просто семьи. Убежища.

Он любил ее, а она не хотела быть с ним просто женой. Это так невозвышенно, это так, как у всех. Но она-то – не такая. Она, как минимум, муза.

Он пытался влюбляться. И влюблялся по-прежнему сумасшедше.

Только ни одна из возлюбленных не могла перешибить той, с потрясающими глазами, той, что знала о его стихах все, знала о нем все, умела заставить его, умела манипулировать им, нажимая на больные точки. Она знала, что, как и когда сказать и добиться от него всего. Но самое главное – в чутье на его стихи ей не было равных. Как сильна была его зависимость от ее мнения, от ее одобрения! И ведь как она бывала права! Лишиться ее поддержки он не мог. Если ты всю жизнь идешь, держась за руку человека, более сильного, чем ты, то жизнь вдруг без него – как падение в пропасть.

Он всегда возвращался к ней, хотя она жила своей жизнью. Просто они были кровными родственниками.

Однажды случилось чудо. Он встретил женщину, которой захотел написать стихи. Не на суд той, с потрясающими глазами. А этой, другой. Живущей в Париже, который он тоже очень любил. Это был бешеный роман, без пауз, без остановок, без оглядки. В разном Париже, в страстном Париже, в дождливом, накуренном и винном Париже, в бензиновом, бульварном, дешевом монпарнасском Париже. В любимом Париже.

Он сказал вслух, что это – любовь его жизни. И…
…ба-бах! – разлетелась ваза на осколки.

Она не хотела быть его женой. Но стихи он должен был писать только ей. Она же муза. И войдет в историю, как его муза.
Она не отпустила его в Париж. Как? Да подлостью. Просто подлостью.
Он этого не знал наверняка, но где-то сердцем чувствовал. Простил? Да как можно простить или не простить кусок собственной жизни? Кусок своей души, своего сердца?
Женщину, которая часть его существа, неверная, злая, умная, веселая, умеющая быть нежной, страстной, родной и далекой, читающая его как раскрытую книжку, знающая о нем наперед и потому жестокая?
Он не поехал в Париж.

Потом сделал еще одну попытку влюбиться. Из последних сил. Не надеясь на чудо. Просто последняя беспомощная попытка. С самого начала безнадежная.
Он пришел домой. Просто вдруг очень устал. На несколько секунд ему показалось, что он стоит на острие иглы – вперед двигаться некуда и незачем, а прошлое отпустило его и не держит. Несколько секунд в невесомости и пустоте, в парении. И, чтоб запомнить это последнее чувство наверняка, он выстрелил себе в сердце.

…Ба-бах!..

Его звали Владимир Маяковский.