Если бы у меня был деймон, как у Пулмана (ну, то есть, у меня конечно есть деймон, кусочек души, имеющий форму животного, но, как и у всех, его не видно), наверное, это был бы кот. Есть другие, более полно отождевстляемые со мной формы жизни, но если отбросить небиологическую чертовщину, не имеющую латинского названия или вовсе не существующую в реальности, то ближе всего ко мне остаётся он - кот. Крупный рыжий разбойник, соучасник, драчун, беспорядочное смешение всех древнейших кровей и чистых пород, полный достоинства и незлобливой наглости.
Несколько раз он мне снился, как существо, которое везде следует за мной и во всём понимает, ещё даже до прочтения Пулмана, в общем, мы давно уже знакомы.
Однако с некоей частотой белая лодка тела моего ломается и в последние мгновения зрения, гаснущего от этого знаменательного события, я вижу, как изнутри поднимает треугольную голову змея, змея-царица, и в последние мгновения сознания, гаснущего вслед за зрением, я вспоминаю, что она - это я. Молчаливая медлительная статическая грация, кольца, способные в редкие приступы голода задушить, поглотить и переварить целого быка, тёмная слизь, пятнающая её путь, умение выползать из собственной кожи, меняя узор за узором, холодная кровь, вертикальные зрачки и раздвоенный язык - это всё я.
Иногда тело ведёт себя так странно.
Змея вытаскивает себя наружу, играет бесконечными спутаными кольцами, оставляет его, прежнее, валяться где-то, и медленно уползает - быком перекусить, наверное.
Змея уходит, как уходила бы река.
Сознание, зрение и лодка рано или поздно вновь становятся моими, разорванная ткань срастётся, и вспрыгивает на плечи тяжёлое, рыжее, целиком теплокровное чудовище, и в глаза снова возвращается цвет хорошего чёрного чая, температура приходит куда-то в район 36,6, но какое-то время я ещё помню - вот-вот, вот прямо сейчас где-то очень глубоко внутри опять треснет яйцо. И из него медленно покажется маленькая треугольная головка.
Наверное, Праматерь тоже была змеёй.