11.01.07
- Я, наверное, смогу до тебя доехать через полчаса. - Это или нечто похожее говорит её голос в трубке.
- Отлично. Я как раз успею заварить чай. - Это говорю я.
Я успеваю почти Всё-Что-Угодно, уборку, например, Всё, кроме заваренного должным образом чая, но она всё равно не в обиде.
Крайне недолго я заставляю её перетаскивать [жёлтую] чашку чая с места на место, есть блины, и рассказываю что-либо вполне в рамках обычной экскурсии по квартире и что-либо вполне эксклюзивное, ради возможности рассказывания историй в спокойной обстановке, отчасти, и затевалось это предприятие. Ещё мы читаем крайне туманную надпись про безграничную любовь, свободу и логику полёта стрижа (тоже, надо полагать, безграничную, хотя, на мой вкус, вполне очевидную - стриж летает за мошками! или по иным своим стрижиным делам).
После её ухода я задумчиво смахиваю с передвижного столика крупинки сахара (просыпанные исключительно мной) - это тоже след присутствия.
Уксус, приезжай ещё. Желательно, на более длительное время. =)

12.01.07
Едва не падая с вытертых ступень Парка культуры [вспоминая, как была на этой станции в последний раз. В декабре, да. За одиннадцать дней до Нового года, да. С другого выхода, да.], сумасшедшим образом лавируя между прохожих, с полами пальто, разлетающимися вновь и вновь совершенно по-птичьи... "Нет-нет, я не заблудившаяся птица. Я всего лишь птица, которая опаздывает!"

Он смотрит на меня Взглядом. Прямо-таки во все глаза. Так умеют только самые одарённые собаки, когда их собираются за что-то наказывать. (Как правило, вгляд такой степени... просто степени отменяет наказание как такоевое.)
- Только не извиняйся! А то я тебя просто убью. - И ведь убью. Может быть. Хотя, сорок минут, одиноко проведённые на Воробьёвых горах - это вполне приятное время. Во-первых. А, во-вторых, я же знала, с кем собираюсь встретится. (Никто другой из моих знакомых, пожалуй, так не опаздывает. Вот приехать раньше срока на такое время - всегда пожалуйста.) И, в-третьих, я же приехала на место с опазданием на 16 минут.
Но всё это совершенно не имеет никакого значения.
На улице мокро.
Сезон охоты на дикий шоколад, кстати говоря, объявлен открытым (где-то там, на охоте, на Воробьёвых горах, где я не видела решительно ни одного воробья, под атмосферными осадками неясной духовной сути, в кофейне, наконец, побывали Туз и чай).

13.01.07
Больничные корпуса. Мучительно несочетающаяся архитектура, нависание бетона над макушкой.
Не хочу туда снова.

14.01.07
Мы говорим о белых кобылах, именах, тяжёлом детстве, мокром асфальте и спицах. Мы много смеёмся вслух и всё это так светло, что мне не хватает слов, чтобы описать, как я сама себе завидую.

15.01.07
Мне снятся ужасы про мёртвых кошек и разрушившуюся из-за них судьбу неблизких знакомых.
Раннеутренний мир поражает своей подзабытой за каникулы непригодностью для обитания. Настолько, что единственное, что крутится в голове в первые минут семь пробуждения это нечто вроде "Нннненавижжжу... Терпеть не могу! Не-на-ви-жу!"
Потом в голову приходят слова "звездопад", "звездолёт" и почему-то "зверобой" и ещё какое-то время я упорно думаю уже их.
Радио кажется чем-то противоестественным - пластмассовый ящик разговаривает! Возможность сделать его тише или даже выключить доставляет неизъяснимое удовольствие.
С действительностью хоть как-то примиряет, как ни странно, "Добрых дел мастер" Сплина.
В дальнейшем я где-то хожу, с кем-то говорю, что-то пишу. Ничего очень интересного, на самом деле.

[Ох, на это было страшно смотреть. Всё же я пока ещё очень впечатлительный подросток. А может и на всю жизнь.]