Строго говоря, все спектакли Жозефа Наджа – своего рода дневники. Вдохновение он черпает из воспоминаний детства и ранней юности, проведенных им в заштатном сербском местечке Коштуница, и даже в орлеанскую труппу набрал односельчан. За 18 лет творческой работы во [250x209]
Франции наджевская Коштуница стала таким же художественным мифом, как Макондо Маркеса. Остановившееся время позволяет поселять в этом затхлом, но завораживающем местечке хоть бюхнеровских убийц, хоть персонажей Кафки. Но только в "Дневнике неизвестного" Жозеф Надж решился переворошить непридуманные истории, рассказав о друзьях по будапештской Школе изобразительных искусств: двое из них покончили жизнь самоубийством, третий сошел с ума.
Жозеф Надж, родившийся в Венгрии, изучавший философию и восточные единоборства, работает сейчас не только главным фокусником французской хореографии, придумывающим остроумные игры с любыми привычными предметами, но, кажется, и самым литературоцентричным из авторов современного пластического языка. Сочиняя пластику и образы своих спектаклей, он почти всегда отталкивается от текстов, сам выбор которых уже дает некоторое представление о том, как прихотливо и тревожно устроен этот театральный мир.
В соавторы пластических фантазий Надж берет то Георга Бюхнера с его экспрессионистским “Войцеком”, то Франца Кафку, то классика польского модернизма Бруно Шульца, у которого есть, к примеру, “Трактат о манекенах”, где идет речь о незавершенных творениях, эскизах людей, создаваемых для единственного слова или жеста, — эта идея, кстати, довольно точно описывает персонажей ранних постановок Жозефа Наджа.
У нового моноспектакля, судя по программке, тоже есть литературная основа: дневник самого режиссера и стихи венгерского поэта Отто Толнаи. Аннотация, кроме того, сообщает, что во время репетиций Надж рассказывал о своих близких друзьях юности: один из них сошел с ума, а двое других совершили самоубийство. Из всего этого в итоге и вытанцовывается сюжет с тремя неизвестными, каждый из которых заперт в своем персональном кошмаре, озвученном то шумом дождя, то назойливым механическим стрекотом, то фольклорной музыкой Венгрии и Румынии. Декорация представляет собой комнату с окном, за которым прячется еще одно помещение с шахматной черно-белой кафельной плиткой на задней стенке. Пластический рисунок сводится к каким-то очень настороженным, пугливо-недоверчивым отношениям танцовщика с собственным телом — Надж как будто постоянно проверяет: все ли на месте? Работают ли руки и ноги?
В “Дневник”, впрочем, умещается довольно много событий. Жозеф Надж то крадется человеком-пауком вдоль протянутой между стеной и дверью веревки, то наряжается в шутовской балахон средневекового алхимика и салфеткой стирает со всех предметов отпечатки пальцев, то прячется в шкаф, а то вдруг начинает проделывать такие мимические трюки, что становится похожим на внезапно онемевшего Петра Мамонова. В комнате с кафельной плиткой обнаруживается повешенный; Надж вынимает манекен из петли и укладывает в похожий на ванну гроб, а потом бережно качает гроб, как люльку с младенцем, — и образ этот, конечно, дорогого стоит.
Финал спектакля почти буквально иллюстрирует хармсовскую строчку “горло бредит бритвою” — с той сюрреалистической поправкой, что персонаж Наджа бреется топором. При всем этом “Дневник неизвестного” совсем не производит гнетущего впечатления. Главный фокус Наджа, кажется, в том и состоит, что в болезненное сознание можно заглянуть как в какой-нибудь чулан, полный вещей по-своему удивительных — но за порог их на всякий случай лучше не выносить. И, разумеется, Жозеф Надж точно чувствует тот момент, когда из этого чулана надо выйти и очень быстро запереть дверцу снаружи.

Моноспектаклем Жозефа Наджа - обосновавшегося и прославившегося во Франции венгра - открылся фестиваль NET ("Новый европейский театр"). У зрителей для того, чтобы показать "Дневник неизвестного", Жозеф Надж отнял чуть больше часа времени. Обозревателю "Известий" показалось, что прошла вечность.
Под шум дождя, громовые раскаты и скрежет какого-то механизма человек с лицом печального клоуна меряет телом сантиметры сценического пространства. Сложного пространства. Это поначалу оно состоит только из выгородки, похожей на выставочный стенд или раскрытую тетрадь, а потом начинает умножаться и усложняться. Выгородка становится танцполом; складывается, как ширма; превращается в шкафчик. Все это, впрочем, не ново, если вспомнить, что для Наджа всяческие рамочки, коробочки; уползающие, если потянуть за веревочку, панели; открывающиеся, чтобы упаковать человека, как подарок, сундучки; ведущие неизвестно куда дверки - не просто реквизит, а образ жизни. Сценической, разумеется, но отражающей ту реальную жизнь, в которой человек рождается - и попадает в колыбельку, умирает - и укладывается в гробик. А между этими двумя стадиями неподвижности ходит-бродит по домикам и квартиркам - открывая двери, выглядывая в окна, изучая отраженные в зеркалах интерьеры. Иногда человек решает из обозначенного пространства выйти - тогда он вываливается в окно или надевает веревку на шею и поджимает ноги.

В моноспектакле Наджа все это происходит не просто с человеком, а с Художником. Его комната - его же мастерская, в которой он сам себе творческий объект. Нечто равное кукле, вазе или картине. Его можно зажечь, как лампочку, а можно потушить. Можно оживить, а можно разбить. Нужно лишь усилие. Персонаж Наджа совершает именно такое - творческое усилие (или насилие) над собой. Безмолвный Надж (немного танца, немного пантомимы, пассы руками и трагическое лицо) методично демонстрирует подготовку к суициду как репетицию серьезного творческого акта: вкручивает лампочку и долго держит лицо под нестерпимым светом; манипулирует толстой перекрученной веревкой, глядя на нее как кролик на удава; садится на стул, резко поджимает ноги, потом обмякает всем телом. В перерывах исполняет какой-то жутковатый данс-макабр под не менее жутковатую музыку (эфиопская перкуссия, фольклор Венгрии, Румынии и Мексики).
Самоубийц - трое. Первый вешается (кукла в пальто висит на веревке, Надж снимает ее, бережно укладывает в гробик-ванну, садится рядом и качает гроб, как детскую колыбель). Второй - эксцентричный старикан в огненных юбке и накидке - сначала манипулирует тяжелыми желтыми кирпичами, а потом со смешными ужимками и гримасками выбрасывает сам себя в окно. Третий долго и сладострастно бреется топором, после чего перебрасывает через стол пару связанных шнурками ботинок и с размаху эти шнурки перерубает. Ботинки падают, напоминая о вывалившемся в окно персонаже номер два - было тело физическим, стало метафизическим.
"Дневник неизвестного" Надж посвятил своим друзьям-художникам. Двое добровольно ушли из жизни. Третий обезумел и изуродовал молотком собственную картину. Но сказать, что Надж играет в моноспектакле всех троих, было бы неправильно. Скорее, исследуя логику суицида, рассказывает о самом себе как о любом другом художнике - не случайно спектакль настоян на дневниках самого Жозефа Наджа и стихах поэта Отто Толнаи.
Но помимо смыслов, которые можно вычитать из "Дневника" как произведения философского, есть некий итог, касающийся скорее ремесла Жозефа Наджа, чьи спектакли почти всегда порождают одни и те же споры: кто он - хореограф (раз ставит танцы), режиссер (раз делает спектакли) или художник (раз пишет картины, а все его спектакли напоминают гигантские инсталляции с живыми куклами)?
В "Дневнике" Наджу удалось снять все эти вопросы. Он сам себе здесь и автор, и персонаж, и актер, и режиссер. Или просто художник, которому для создания текста - именно такого, в жанре "суицид" - годится все: и шум дождя, и чья-то похожая на вопль песня, и мертвое тело в петле, и живое в костюме.


http://bibliofil.ruhelp.com/index.php?showtopic=357
http://www.smotr.ru/net/2004/net2004_naj.htm