Дети – это огромное счастье

Только надо суметь его принять.

Дети- это смысл всей нашей жизни,

Только надо суметь ее прожить…

Звонок в дверь повторился. Недовольно откинув книгу, Арина спустила ноги с дивана и направилась в коридор, еще раз обругав про себя того, кто стоял сейчас за дверью.

А за дверью стоял невысокий мужчина лет сорока, тонкий слой белого снега лежал у самых его висков. Когда он увидел Арину, лицо его дрогнуло, и что-то беспомощно-жалкое, виноватое, почти молящее было в его улыбке: - «Не может быть. Она?!»

Арина тотчас узнала его, хотя они не виделись 6 лет или семь… Да, семь лет. Узнала по этой виноватой улыбке, по чувству жалости, которое охватило ее.

Они стояли друг против друга: он и она. Нет, их было трое: он, она и тишина. Тишина большая, широкая, непередаваемая…

Говорили только глаза: молодые и старые.

- Как же ты жила эти годы? – спросили старые глаза.

- Жила… - усмехнулись и похолодели молодые.

- Ты учишься, кажется?

- Кажется, да…

- Ты не рада мне?...

- … Послушай, зачем ты появился вновь. Через столько лет. О тебе уже давно забыли и не должны вспоминать. Ты чужой, лишний…

- Арина?!

- Замолчи. Прими мои слова к сердцу и уйди. Уйди навсегда.

- Я тебя люблю.

- Любишь?! А ты знаешь, что это такое? Ты дальше совей «кроличьей любви» никогда не сможешь шагнуть. А настоящую предал однажды…

- Я потерял…

- Неправда, ты потерять не мог. Такое нельзя потерять.

Зачем ты пришел* Что тебе еще от меняя надо? Ты же знаешь, я тебя любила. Любила. Теперь уже нет. Любила тебя тогда больше, чем ожидала. Это невозможно даже передать словами. Каждая встреча с тобой была праздником, маленьким счастьем, расставание – горем…

Ты дарил мне игрушки, а я ждала другого подарка. Одного – единственного. Почему ты мне не подарил его? Почему это сделал другой, посторонний человек, которого я потом назвала «папой». Но это было «потом». А тогда я любила тебя, встречала со смехом, провожала со слезами…

Бывало даже так, что приезжал ты ко мне каждый день, а потом вдруг исчезал на несколько месяцев. В эти дни я ненавидела тебя. Плакала по каждому поводу. Все вокруг меня жалели. Но разве жалость мне была нужна? Я кричала на всех, кто позволял себе это., по-детски оскорбляла, грубила и, в конце концов, заплаканная убегала домой, а там, зарывшись в подушку, ревела, ненавидела и никак не могла понять: почему у подруг есть отцы, а у меня его нет. Не могла я этого понять…

И так я росла: обогретая материнской любовью, лишенная отцовской ласки. А еще я часто бегала к соседской девочке. Честно говоря, бегала не к ней, а к ее отцу. С нею мы только ругались и дрались:

- Мой папа Юра!

- Нет, мой!

В конце концов, папа Юра хватал на руки свою зареванную дочурку, а я… стояла, задрав голову, смотрела на смеющихся, счастливых людей и глотала слезы… Я уже тогда, наверное, перестала тебя любить. Ничего в моем сердце для тебя не было: ни любви, ни ненависти – какая0то пустота.

А потом было это:

- Зови его «папой»

- Почему?

- Потому что это – твой папа.

Впервые за семь лет своей жизни это слово я произносила шепотом, со страхом: - Папа? Папа Коля.

А потом, хвалясь перед подругами, говорила с гордостью: - А вот мой папа Коля… - Вот у моего папы Коли…

Это он, Коля, повел меня в школу, а не ты. Это он вечерами читал мне сказки, а не ты.. везде и во всем заменил мне отца этот человек.

Ты не приходил ко мне года два, я реже стала вспоминать о тебе, я а если и вспоминала вдруг, то невольно пожимала плечами, я не знала: где ты? Что ты? Как ты?

А потом ты пришел ко мне с билетами в цирк. Я, наверное, по старой детской привычке была рада тебе. Так рада, что не заметила даже грустных глаз «папы Коли». Если бы оглянулась, столкнулась бы с этими глазами. Но я забыла о нем…

Мы долго бродили с тобой по вечерним улицам, ты рассказывал о совей работе, о друзьях, о жизни, а потом пообещал мне подарить кинокамеру, которой снимались когда-то мои первые шаги. Помнишь? (как теперь смешно это вспоминать!) а тогда я прибежала домой по-детски счастливая, целую неделю только и говорила о твоем обещании. А потом испугалась. Испугалась, что ты не выполнишь его, что я обманываю не только других, но и себя. Я очень ждала тебя. Надеялась. Но за неделей шла другая, третья… и я вдруг поняла, что ты снова обманул меня, вспомнила тобой уже обещанные когда-то велосипед, коньки и эту кинокамеру. ( да нужны ли они мне? Что они по сравнению с тем, как нужен был ты, своей дочери?!) поверь, мне было очень стыдно за тебя. Ночами я плакала, пока однажды не разбудила своими всхлипами «папу Колю»…

И на следующий день он купил мне двухколесный (мечта всего двора!) велосипед, а в новогоднюю ночь положил у моей кровати коньки…

А был еще ноябрь, канун моего десятилетия. Помнишь? Ты позвонил, и мы встретились после очередной долгой разлуки. Тогда-то ты и сообщил, что у тебя есть теперь маленький сын Петька. Я и не знала еще, что пройдет год, и Петька будет расти без отцовской ласки, позже он спросит: - «Где мой папа?»

Ну почему ты так неуживчив с людьми? Почему?

Откуда эта кроличья любовь: отлюбил и выбросил?

Тогда я ничего не понимала еще. Не знала я, что это наша с тобой последняя прогулка. Не знала я, что ты вдруг позвонишь в день моего тринадцатилетия, будешь поздравлять, оправдываться, ссылаться на большую работу где-то на Севере, скажешь, что скучал без меня, что хочешь меня увидеть сейчас же. И я, забыв о гостях, в туфельках побегу по снегу к месту нашей встречи. Я буду ждать тебя 2, 3 часа… будет уже очень поздно, когда я пойду домой. Нет, я не буду плакать. Впервые мне будет жаль платить слезами за твои обещания, обманы. (я так и не могу понять, что же случилось тогда? Почему ты не пришел?).

Той ночью я повзрослею, наверное. Мне уже не будет за тебя так стыдно. Я войду в комнату, встречу испуганные, заплаканные глаза мамы и громко скажу: -«Он меня обманул!» И тут у меня закружится голова, я дойду до кровати и пролежу в ней целый месяц с воспалением легких. А потом ты сам придешь к нам домой, но я не выйду к тебе уже. Я только увижу тебя, уходящего, в окно, ты обернешься, и мне вдруг покажется, что у тебя в глазах слезы. Наверное, это мне покажется…

Все вокруг затуманилось, и мужчине показалось, что это не двадцатилетняя Арина стоит перед ним, а пятилетняя Ариша. Из вихря давнего прошлого долетели как бы обрывки дальней мелодии…

- Папа Шаша пришел! – она встречала его веселым смехом, детским ликованием и поцелуями. И ему нравилось это имя «Шаша», вместо Саша, бестолково-упрямое слово «мугага», вместо «бумага»… Он помнил в ней какую-то радостную, особую быстроту реакции, он знал ее слабости – вспыльчивость и впечатлительность. Он знал, что в любой момент могут пролиться слезы. А еще она хохотала. Как заразительно она хохотала!

В каждом ее движении, в прямоте взгляда, в каждом слове угадывалась ее мать. Вот и сейчас дочь смотрела на него тем дерзким, прямым взглядом, говорившим:- «Уходи!».

…Мужчина шел по январскому снегу, как семь дет назад. И слезы мешали идти ему: слезы раскаяния, слезы воспоминаний о том невозвратном, потерянном.