Полоскали белье, разложив на песке у воды,
Задирали подол, выступая степенно, как цапли,
Каждый вечер дрова превращались в блаженство и дым,
Осеняющий небо сосновым своим восклицаньем.

Одичавшей малине улиток жеманных не счесть,
И тропа сыроежками меряет скорости шага,
Даже то, что вернемся к началу, наверно, ни с чем –
Не умерит ни алчность, ни голод, ни драйв, ни отвагу.

Но еще желтизны и паденья ничто не сулит,
Но еще заодно заблужденье и счастье, и воздух –
Сыроежку пожарить, сварить, засушить, засолить -
Или пусть вырастает? А мы соберемся по звезды?

Этот чертов чертог – эстафета безгрешных времен -
Равнодушен к числу, но и сам, как число, совершенен -
Этот звездный катарсис и внутренний вечный закон,
Что ломает нам в августе хрупкие долгие шеи.

Так вестись, так впадать в эйфорию надменных небес,
О которых не вспомним, вернувшись в иное сословье,
При которых душа, как младенец, гуляет топлесс,
Освящая усильем фонетики Бога и слово.

Лишь молочный маршрут одиночества, астродалек,
Отразится в зрачке или дрожью пройдется по коже,
Лишь безумный, упрямый, мохнатый, ночной мотылек,
Как Психея, стекло осаждает и сдаться не может.
Fi fa