Воскресенье, 5 февраля 2006 года. В это утро я себя почему-то плохо почувствовал, и в храм идти совсем не хотелось, и казалось, не было сил. Но всё-таки собрался и вышел. Подействовало одно мамино слово. «Пожалеешь же».

Белые облачения – день памяти новомучеников и исповедников российских. Служба прошла, как обычно, но было немного беспокойно – батюшка был озабочен. В конце он сказал отцу Борису отслужить литию, что я отнес ко дню новомучеников и исповедников Российских. Но когда отец Борис вышел, он лишь тихо сказал, что пришло известие о том, что в Печорах умер отец Иоанн. Лития была из-за этого. По сердцу что-то резануло. Это должно было когда-то случиться. Но казалось, до этого так далеко!

Литию все молились, в храме не было слышно даже шепота. Проповедь – несколько слов с надрывом – скорее даже молчание. Неудобное, тяжелое, наверное, минутное молчание. Но слова были и не нужны.

После службы остался по храму. Подошла мама. «Поехали». Я не понял: «Я же убираюсь, езжай». «В Печоры поехали». Небольшое колебание и я согласился. День прошел в звонках. Узнали, что отпевание во вторник в 11.00. Вечером уже были с билетом.

На вокзале стало понятно, что поезд будет забит до отказа. На платформе встретил очень и очень много знакомых и священников. Какая-то монахиня под два метра просилась в вагон без билета – их уже не было. Многие друг друга знали и постоянно ходили друг к другу в «гости». Потом забылись сном.

Утром встали заранее, чтобы успеть поймать такси. У таксистов явно был тяжелый день. Правда, наверное, второго такого уже не будет. Мы взяли три машины и поехали. Успели как раз к началу службы. В храм еще можно было пройти – мы приехали одними из первых. Я прошел в заалтарную часть, разделся, взял фотоаппарат и, пробыв всю службу в алтаре, вышел наружу к проповеди и причастию. Проповедник прочитал биографию отца Иоанна, воспоминания самых близких ему людей. Рассказал о его последних днях.

В ночь с 30 на 31 декабря батюшка громким голосом сказал: «Я умираю» и трижды повторил. Тут же собралась братия, начали читать отходную, затем прочитали всю утреню. Батюшка лежал не двигаясь, и как будто не слыша. Помня о любви отца Иоанна к Пасхе, которую он пронес через всю жизнь (ведь его так и называли Пасхальным Батюшкой – он всегда исполнялся непередаваемой радостью на Пасху, заражавшей всех остальных), братия пропела тропарь и кондак Пасхи. На пасхальное приветствие «Христос воскресе», батюшка слабым, прерывающимся голосом ответил «Воистину воскресе», братия оживилась, на повторное приветствие батюшка поднял ослабевшую руку и перекрестился. «Воистину воскресе», сказал он более твёрдо. И затем, на третий раз, еще более уверенным голосом «Воистину воскресе Христос!». Появилась надежда на то, что не пришло еще время старца. Ему стало лучше. Последующий месяц прошел в молитвах о нем. У него в келье каждый день служили, целиком прочитывали псалтирь, а он, напрягая силы, давал возгласы. Причащался каждый день. Этот месяц батюшка как бы подготовил братию к своему отходу. В субботу он необычаяно внимательно слушал канон на утрене, а рано утром в воскресенье, в день памяти новомучеников и исповедников Российских, тихо и незаметно для окружавших его отошел ко Господу.

Голос проповедника дрожал и совсем срывался. Большая часть храма плакала. А я стоял и думал – в каком же состоянии был батюшка, когда я к нему пришел ровно две недели назад? Какого усилия ему стоило мне ответить?.. И тоже наворачивались слезы.

Потом было причастие. Всё это время к стоящему в центре храма гробу кто-то тихо подходил, чтобы попрощаться. Подошел и я. Потом вышло духовенство и началось отпевание. Длилось оно, наверное, несколько часов, но прошли они, как пять минут. В конце духовенство и народ грянули, не запели, а именно дружно, как один, грянули кондак «Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная». Есть в этих словах что-то надрывное, заставляющее заплакать, но в то же время наполняющее надеждой и верой в иную жизнь. И затем, как увещевание к остальным икос: «Сам Един еси Безсмертный, сотворивый и создавый человека: земнии убо от земли создахомся, и в землю туюжде пойдем, якоже повелел еси, создавый мя и рекий ми: яко земля еси, и в землю отыдеши: аможе вси человецы пойдем, надгробное рыдание творяще песнь: аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа».


Затем гроб крестным ходом пронесли по Успенской площади, и унесли в пещеры.

Потом я гулял по монастырю. В глаза бросилась та самая монахиня, которую я видел на платформе в Москве и запомнил из-за редкого роста. Значит упросила. Прошел мимо опустевшей келии, бросил взгляд на её окошки. В голове звучали слова из панихиды, напоминающие о том, что каждому из нас еще предстоит перейти в мир иной. И стало радостно за старца. В последнее время старец часто говорил слова «отпустите меня», он очень хотел уйти к Тому, Которому отдал всю жизнь и Которого так любил. И вот он обрел христианскую кончину «безболезненну, непостыдну, мирну», о которой просим Бога за каждой службой все мы, и о которой каждый из нас может только мечтать. Ну а мы, пока живы, сможем приезжать к нему в пещерку, и просить его молитв о нас.

Воспоминаний о батюшке у меня с детства осталось немного. Когда-то я приезжал к нему вместе с духовником и мамой. Ждал его у кельи под лестницей. Благословлялся. И пусть я плохо запомнил его лицо, у меня в сердце отпечатался его образ, как кого-то непременно любящего, строго оберегаемого другими от излишнего внимания, а потому очень труднодоступного старца, получить благословение которого было большой удачей. В свой недавний приезд я тоже не видел отца Иоанна, но каким-то чудом передал записку и через келейницу, дословно передавшую слова батюшки, получил ответ, и много ободряющих слов, некоторые из которых были нужны по ситуации, а некоторые определили всю мою предстоящую жизнь. Решение, которое зрело во мне, наконец стало непоколебимым, а вера, которая раньше была какой-то само собой разумеющейся, стала намного осмысленнее.