С восьми утра была густа средина зала

и площадь перед входом не пуста,

А публика всё шла, росла и занимала

не самые дешёвые места.

Михаил Щербаков, «Варьете»

Быть может, ничего бы этого и не случилось, но жена вбила себе в голову, что должна услышать “живой звук”. Все эти грамофонные подделки, по ее словам теперь ее утомили, и ничто не может сравниться с настоящим камерным исполнением! Что за ка-мерное такое исполнение, Мак-Кензи не очень хорошо понимал: все мы живем в обычном трех-мерном континууме, а не в некоем ка-мерном пространстве. Что-то тут его женушка точно напутала! Но спорить, чтобы не портить очередной тихий и звездный вечер он не стал.

Теперь стало тепло, они выносили на улицу Прадедулину кресло-качалку, высокое Прабабулино кресло, устраивались в них поудобнее – она в кресле, он в качалке, глядели на звезды и слушали музыку. Вообще, вечерами они теперь старались не ссорится, оставляя все выяснения отношений до утра. Мак-Кензи забивал огромную Прадедулину трубку душистым табаком, который сам же вырастил и окутывался огромными ароматными клубами дыма.

– Дорогой, я так люблю этот запах, – говаривала, обычно разомлевшая от красоты летнего вечера супруга. Мак-Кензи сдержано кивал, чтобы не нарушать тишины.

Вообще-то мистер Мак-Кензи очень любил свою жену, но как-то проявлять свои чувства ему было очевидно лень. Он старательно делал вид, что боится ее и удерживал ее на дистанции кухонных скандалов, чтобы сохранить нетронутой свою мужскую независимость. Супругу его, с виду, грозную и суровую, а на самом деле, человека ранимого и очень чувствительного, это очень задевало. Она не была ни недалекой, ни жестокой, какой могла показаться со стороны. Скорее уж – невыдержанной. Она никак не могла совладать со своим шумным и вздорным харакером. Тем более что ее муженек словно нарочно провоцировал небольшие семейные спектакли, или как он их называл – сцены у конфорки.

Но даже самые прекрасные дни приедаются и накапливается, невесть откуда берущиеся тоска и печаль. Однажды, когда на ногу Мак-Кензи упала большая кувалда, он ощутил какой-то настолько тяжелый припадок горечи и обиды, что встал над ней столбом и ругался тоскливыми неприятными словами, наверное, целых полчаса. В другой раз, когда пришел какой-то кособокий парень, убеждающий купить душеспасительные брошюрки, Мак-Кензи ухватился за бейсбольную биту и гнал его до самого перекрестка с другой улицей. При этом он выкрикивал такие ругательства, что их не решился бы повторить исполняющий обязанности местного забулдыги и пьяницы Джо Бил.

Словом, однажды, супруга твердо решила, что пора устраивать культпоход для повышения культурного уровня семьи и знакомства с “живым звуком”. Она долго просматривала объявления в газетной подшивке за прошлый месяц и обнаружила объявление о концерте сразу трех заезжих оперных знаменитостей. Это не были местные шарлатаны, которые подобно героям из известной книги совершали на сцене прыжков и ужимок ровно столько, чтобы избежать немедленной расправы1. Также, эти артисты, явно не были из патетических завывателей местной самодеятельности. Надо сказать, что при виде этих деятелей, пламенно несущих светлое, доброе и вечное в массы, все уже давно разбегались кто-куда. Вдумай эти самодельные “артисты” платить по доллару за час каждому возможному зрителю и тогда бы никто не пошел на их концерт.

Итак, супруга мистера Мак-Кензи заказала билеты по-почте и выслала нужную сумму по указанному адресу. Как это ни странно, никто никого не обманул и примерно через полторы недели почтальон вручил огромный конверт из серой плотной бумаги. В нем лежало два огромных, строго, но очень красиво оформленных билета, и приглашение, отпечатанное на глянцевом картоне. Мак-Кензи, в душе надеявшийся, что его минет чаша сия, тяжело вздохнул в душе: экзекуция, казавшаяся призрачной становилась все более неотвратимой и реальной.

Еще с вечера, за день до того как предстояло ехать в город, Мак-Кензи против обыкновения засиделся с приятелями в пабе. Он опрокидывал одну кружку пива за другой и громко жаловался на судьбу до тех пор, пока любящая супруга собственноручно не проводила его домой.

С утра до самого обдеа Мак-Кензи маялся с похмелья и хмуро слонялся по дому, поглядывая через окна на дорогу: его не оставляла надежда, что случится нечто неотложное, из-за чего нельзя будет ехать в город. Но соседи, как назло, отсиживались по домам, все неотложные события, видимо, тоже после хорошей попойки, дремали в теньке, укрывшись от полуденного зноя. Дорога была безнадежно пуста. В сердце Мак-Кензи медленно закрались одиночество и печаль, неотступно заполнявшие его дом весь последний месяц.

– Ты какой костюм оденешь, – преувеличенно бодро спросила его жена. Вопрос был глупый: костюм у Мак-Кензи был один единственный. Мак-Кензи сердито засопел, подчеркивая всю нелепость ситуации. Жена отвернулась и сделала вид, что гладит итак уже безукоризненно выглаженную белую рубашку.

И вдруг, Мак-Кензи стало жаль себя, ее, старающуюся как-то скрасить их жизнь, их старый, разваливающийся дом. Неожиданно для себя самого он заговорил:

– Послушай, хватит. Ты же знаешь, что все, что нужно, чтобы мы поехали в город, ты уже сделала. Давай просто присядем. Никуда я от тебя не сбегу... – сказав всю эту невозможную для него ахинею, Мак-Кензи замолчал, не понимая, как мог вообще так позорно и быстро капитулировать. Супруга замерла от неожиданности. Над остановившимся утюгом начал злорадно подниматься нехороший дымок, но жена этого не замечала. Плечи у нее тряслись и Мак-Кензи понял что она плачет. Он подошел, снял утюг с уже прожженой насквозь рубашки и обнял ее за плечи.

– Хватит тебе. Все будет хорошо и рубашку мы возьмем другую, – он зачем то особенно сильно надавил на это слово «другую».

– Ты же ее порвал в прошлом году, помнишь, когда помогал вытаскивать повозку из лужи, – сквозь слезы выговорила она, содрогаясь от рыданий у него на груди.

– А ты зашей. Ты же знаешь, лучше тебя никто не зашьет, ведь никто и не заметит, уверен, – с каким-то необычным для него самого спокойствием выговорил он.

Супруга комкала в руках злополучную рубашку и роняла частые злые слезы на пол. Он смотрел, как капельки слез падают на выскобленные добела доски, как они разлетаются на тысячи мелких брызг.

Остаток дня до поездки они молча сидели друг напротив друга. Она, не поднимая глаз, терпеливо корпела с иголкой над его старой белой рубашкой, а он просто смотрел на нее. Не то, чтобы что-то вспоминал или любовался... просто сидел и смотрел. Самое похмелье его куда-то делось, исчезло, пропало, словно дурной болезненный сон. Все существо его заполнили, уже ставшие привычными, глубокая печаль и ощущение одиночества. Похоже, что она испытывала тоже самое, потому что слезы все еще капали на пол, на рубашку, на ее руки.

Глядя на нее он думал, что женщины вечно стараются быть веселыми, деловыми, злыми какими угодно, но только не печальными. Они не могут удерживать печаль в себе: им нужно обязательно плакать. Наконец, она закнчив штопку и утерев красные вспухшие глаза протянула ему рубашку и как-то просяще посмотрела на него:

– Ты и вправду... куда я в таком виде поеду?

– Иди умойся холодной водой из колодца. Через полчаса никто ничего не заметит.

Всю дорогу печаль не покидала Мак-Кензи и он даже не смог заставить себя смотреть по сторонам на непривычно яркие и вычурные витрины, на хорошеньких, но малохольных девушек, с нездоровым румянцем во всю щеку. Он чувствовал, как возится за его спиной жена, сдерживая слезы, как стучат колеса по мостовой. Лошади бежали необычно плавно и послушно, не пугаясь городской суеты. Казалось весь мир сейчас ему доверял и слушался его.

Когда они поставили коляску в уютном дворике рядом со зданием театра, он вдруг понял, что супруга сейчас достанет и выбросит билеты:

– Не делай этого, – внятно проговорил он, перехватывая ее руку, – не делай...– для пущей убедительности он кивнул.

Она ответно наклонила голову и неуверенно зашагала ко входу в выкрашенное в отвратительный розовый цвет здание, украшенное аляповатыми лепными колоннами. Мак-Кензи поспешил подхватить ее под руку, пристраиваясь рядом.

Слушая в первом отделении арию “Царицы ночи”, он думал, что понимает, почему эту арию иногда называют “арией тещщи”. Женское меццо сопрано, да еще с похмелья – инструмент для сверления головы. Супруга едва заметно морщилась, но так, чтобы он этого не заметил.

Потом, понятно, была ария герцога из “Риголетто”. Герцог – столичная оперная знаменитость, делал какие-то механически-заученные движения руками. Мак-Кензи с некоторым раздражением подумал, что этот “герцог” совершенно не походит на мерзкого соблазнителя. Скорее уж на слабоумного потомка древней, но вырождающейся династии, которого положение обязывало изображать ловеласа.

Мак-Кензи настолько погрузился в свои мысли, что даже прослушал, как объявили следующий номер. Впрочем, имя актрисы ни ему, ни сидящим в зале ничего не говорило. На сцену вышла бледная худенькая женщина и давешний тенор – столичная знаменитость.

С первых тактов Мак-Кензи понял, что это дуэт Виолетты и Жермона. Если роль ловеласа никак не вязалась с обликом артиста, то роль надменного, закованного в условности, но любящего отца, как нельзя лучше к нему подходила. Точнее, она оттенялась силой и искренностью игры маленькой бледной женщины, игравшей Виолетту. Именно игравшей, а не певшей. Шушукающийся зал через мгновение притих, замолчал, захваченый глубиной страдания Виолеты Валери. Женщины в зале не скрываясь плакали, словно у них накопились слезы за долгое-долгое время и не скрываясь можно было теперь их выплакать...

В антракте Мак-Кензи почувствовал себя так, словно попал из королевского дворца в конюшню. Его раздражало все: шелест шелка женских платьев, резкий мужской говор, визгливые нотки в голосах театральных поклонниц. Кажется, похмелье снова вступило в свои права.

Не в силах удержать себя, Мак-Кензи, улучив минутку отправился в театральный буфет и выпил кружку темного пива. Вот этого-то как раз ему и не следовало делать. Уже в первые пятнадцать минут второго действия он понял, что его неудержимо клонит в сон. На скучной арии Радамеса из “Аиды” он окончательно потерял связь с этим миром. Ему почему-то снилось, что он сидит в семейном склепе Мак-Кензи (которого у них отродясь не было) и перечитывает “Даму с камелиями” Дюма.

Проснулся он от нехорошей звенящей тишины. Тишина того рода, которая случается, когда кто-то сделал что-то неприличное и все стараются это скрыть, но молчанием своим лишь подчеркивают ситуацию. Он нервно оглянулся. Все сидящие рядом отчужденно отвернулись, не глядя в его сторону, зато те, кто сидел подальше, не сводили с него и его супруги любопытных, досужих до сканадалов глаз. Заезжая знаменитость стоял на сцене и осуждающе молчал, также глядя, в его, Мак-Кензи сторону.

– Пошли, – ничего не объясняя, выдернула супруга Мак-Кензи из уютного зрительского кресла. Мак-Кензи пожал плечами и пошел. Он еще до конца не понял всей катастрофы.

– Это же надо так храпеть! – услышал он завистливый мужской шёпоток за спиной. Все стало понятно – он заснул и захрапел. А надо сказать, что если он начинал храпеть, то соседи спросонок хватались за оружие, решив, что на их скот опять напали волки!

Супруга, скрывая злые слезы, едва не волоча за собой Мак-Кензи, вывела его на улицу. Они перебежали площадь и почти впрыгнули в коляску. Всю обратную дорогу их словно бы сопровождала все та нехорошая напряженная тишина, которая разбудила Мак-Кензи. Он почти физически ощущал тоску одиночества, которая пришла еще утром, а теперь заполнила своим ощущением их обоих.

– Ну почему, почему, ты все всегда портишь?!. – обессилено рухнув в кресло, рыдающим тихим голосом спросила его супруга, когда они вернулись домой. Мак-Кензи отрешенно молчал. Она тоже молчала, понимая, что вопрос этот риторический. Потом он вдруг, неожиданно для себя самого сказал:

– А знаешь, я ведь почему-то никогда не думал, что “Дама с камелиями” и “Травиата” – одно и тоже.

И тут они оба почувствовали, что с этими словами, стала уходить, отпускать их обоих та непонятная печаль, которая вошла в их дом и мучила их сегодня с самого утра. Жена благодарно кивнула и уткнулась в его плечо лицом. В наступившей тишине, как-то очень громко и отчетливо тикали старые настенные часы.

1Скорее всего здесь имеется в виду пресловутый «Королевский жираф» из книги известного американского писателя Марка Твена.