"Он задумался между прочим о том, что в эпилептическом состоянии его
была одна степень почти пред самым припадком (если только припадок приходил
наяву), когда вдруг, среди грусти, душевного мрака, давления, мгновениями
как бы воспламенялся его мозг, и с необыкновенным порывом напрягались разом
все жизненные силы его. Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в
эти мгновения, продолжавшиеся как молния. Ум, сердце озарялись
необыкновенным светом; все волнения, все сомнения его, все беспокойства как
бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то, полное
ясной, гармоничной радости и надежды, полное разума и окончательной причины.
Но эти моменты, эти проблески были еще только предчувствием той
окончательной секунды (никогда не более секунды), с которой начинался самый
припадок. Эта секунда была, конечно, невыносима. Раздумывая об этом
мгновении впоследствии, уже в здоровом состоянии, он часто говорил сам себе:
что ведь все эти молнии и проблески высшего самоощущения и самосознания, а
стало быть и "высшего бытия", не что иное как болезнь, как нарушение
нормального состояния, а если так, то это вовсе не высшее бытие, а,
напротив, должно быть причислено к самому низшему. И однако же он все-таки
дошел, наконец, до чрезвычайно парадоксального вывода: "что же в том, что
это болезнь?" решил он наконец, "какое до того дело, что это напряжение
ненормальное, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и
рассматриваемая уже в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени
гармонией, красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты,
меры, примирения и встревоженного молитвенного слития с самым высшим
синтезом жизни?" Эти туманные выражения казались ему самому очень понятными,
хотя еще слишком слабыми. В том же, что это действительно "красота и
молитва", что это действительно "высший синтез жизни", в этом он сомневаться
не мог, да и сомнений не мог допустить. Ведь не видения же какие-нибудь
снились ему в этот момент, как от хашиша, опиума или вина, унижающие
рассудок и искажающие душу, ненормальные и несуществующие? Об этом он здраво
мог судить по окончании болезненного состояния. Мгновения эти были именно
одним только необыкновенным усилением самосознания, - если бы надо было
выразить это состояние одним словом, - самосознания и в то же время
самоощущения в высшей степени непосредственного. Если в ту секунду, то-есть
в самый последний сознательный момент пред припадком, ему случалось успевать
ясно и сознательно сказать тебе: "Да, за этот момент можно отдать всю
жизнь!" то, конечно, этот момент сам по себе и стоил всей жизни. Впрочем, за
диалектическую часть своего вывода он не стоял: отупение, душевный мрак,
идиотизм стояли пред ним ярким последствием этих "высочайших минут".
Серьезно, разумеется, он не стал бы спорить. В выводе, то-есть в его оценке
этой минуты, без сомнения, заключалась ошибка, но действительность ощущения
все-таки несколько смущала его. Что же в самом деле делать с
действительностью?"
Ф.М. Достоевский