Во второй четверг сентября Пушкину приснился, мир собственного его великолепия. Мир его радостей, чудес, мечтаний и Пушкин в нем - великий поэт. Был правда кто-то еще более великий, но кто - Пушкин не знал. И никто не знал тоже. А Пушкина знали все. Любили и гладили по голове. Очень часто. Даже кудрей почти не осталось.
- Ничего, - говорил, глядя в воду, Пушкин, - лысым - оно надежней.

Кроме поэта Пушкин еще мог становиться птицей когда пожелает. Парить свысока и взлетать высоко к небу. Пушкин поначалу волновался - узнают ли, когда он птицей? Но всех его африканских какаду, конечно, примечали издалека и говорили:
- Куда ты несешься, как бы, птица-Пушкин, каждый есть поэма!!!!
Пушкин тогда радовался и клал вираж. Или:
- Сукин сын, ты, Пушкин, а я Державин!!! -
Но вот за такое Пушкин мстил, прицельно щуря птичий глаз.

И такой это мир был славный, и так не хотелось его покидать, что Пушкин спрятался от всех под одеяло. А потом, не просыпаясь, залез и под матрас. Но сразу и вылез, потому что Пархом, положил ему с вечера майского жука в ухо. А под матрасом жуку было не очень.

Проснувшись, Пушкин немедленно побежал умываться. Поливая воды, Пархом долго краснел, но сказал:
- Отдайте жука, барин…
- А нету!!!! – Пушкин засмеялся и показал язык с прилипшими крылышком и ногами.
- Склевал!! Друга последнего склевал!!! – страшно загоревал Пархом, но не заплакал, а дал Пушкину кулаком. Пушкин заплакал.