Как-то летом, курсе, наверное, на третьем Политеха надо было проходить летнюю практику. Большую часть нашей и параллельной группы пристроили на "Аврору"(НИИ такое). Т.е. всех парней, за исключением тех счастливчиков, кто намеревался летом отдыхать, а не маяться никому ненужной работой и осенью принести справку с работы папы-мамы, о том как он там якобы с пользой для предприятия трудился в поте лица.
Руководителем был у нас довольно зловредный препод, читавший всякую там схематехнику и проводящий у нас лабы. То как он вел лабы, это было просто песня. Он тусовался исключительно около моего и подруги стола (мы делали работу в паре), комментировал каждое мое действие и закорючку. Собирала стенд обычно Ольга, а я пыталась получить с того, что получилось, нужные результаты эксперимента. Если, честно, товарищ Новопашенный, которого за глаза часто называли «рыжим гадом» или в лучшие времена Геличем (это по отчеству), был прав. Результаты я, как правило, снимала с потолка, потому что установки или не работали, или не успевали заработать к концу лабы или попросту глючили совершенно без нашей вины. Стенды ломало столько поколений студентов, что приборы просто по определению не могли работать верно, однако наши отчеты были идеальны, с допустимой погрешностью. Видимо, Гелича страшно интересовало, как я это делаю. Поскольку все равно его кто-то подзывал время от времени, то часть действа он все же упускал. А в его ядовитых комментариях можно было обнаружить и пользу. Т.е. собрать нечто более-менее рабочее, в отличие от тех несчастных, которых он вовсе обделял вниманием. На самом деле, я просто не ленилась посмотреть с вечера, чего ж мы такое будем собирать и какие кривые должен в идеале рисовать осциллограф. Уж что-что, а подгонять результаты у меня получалось ловко.
Во время этих лаб., Гелич не упускал возможности поприкалываться над моей исторической родиной, типа, на фига я туда еду на каникулы в полярную ночь, и как мы там ездим на оленях, собаках и кормим белых медведей. Собственно, это дурацкий юмор был совершенно не прошибаем, но приходилось подыгрывать. Ибо злиться на преподавателя – себе дороже. Тем более таких приколистов был каждый второй. Чертежник к примеру, упорно называл меня Графиней, путая первую букву моей фамилии. Когда я его поправила однажды, что тогда уж Княгиня, он сильно огорчился и доставать меня перестал. Был и не менее противный препод по электронным элементам, у которого первые лабы изначально мы переделывали по 2 два раза, ибо он проверял показания приборов лично. Ехидство Балтрукова было уже менее терпимым. Так как он более часто переходил на личности и тоже отличался женоненавистничеством. В еще более острой форме, так как его юмор был уже не смешным, а откровенно издевательским. В качестве примера, когда его назначили куратором дипломного проекта, он на первой же консультации, еще в сентябре гордо объявил, что халява не пройдет, и те, кто уже сейчас не имеют почти готового дипломного проекта, могут начинать думать о декрете. И это при таком замечательном количестве девушек на обе группы – две штуки.
Ну, ладно, я, однако, отклонилась от темы летней практики.
Вот на первом курсе была такая прекрасная практика, надо было изучить фортран (который мне повезло выучить в школе, в те времена, когда преподавали обычно бейсик) и написать пару программок. Которые я быстренько за пару дней, ввела из школьной тетрадки и занялась прохождением «принца персии». Пока нам не поставили пятерку и не выгнали нафиг с практики гулять дальше.
В этот раз такой радости нам не доставили. И, похоже, мы с подругой были единственными, кто отбывал эту практику от звонка до звонка. Потому что нашим трудоустройством Новопашенный занялся лично. Провел нас в лабораторию 5-го корпуса, который на Мужества, и представил будущему руководителю…
Руководителем был такой свежеиспеченый аспирантик. Мелкий и белобрысый. Правда, женоненавистничество у него еще не полностью сформировалось, так что он вредничал в меру. Т.е. его вредность заключалась как раз в том, чтобы не отпускать нас практики ни минутой раньше каждый день и не днем раньше в целом.
Поручил он нам работу такую муторную, но довольно терпимую. Надо было аккуратно перенести схему разводки с бумаги на плату. Т.е. сначала перерисовать большую схему в масштабах платы на кальку. Потом это немереное количество плат (что-то мы не заметили столько стендов), просто расчерчивали карандашиком. А потом нам придумали новое занятие. Перед протравкой плат, схему надо было раскрасить смесью клея и синих чернил. Чтобы это самое покрашенное место осталось не протравленным.
Вначале мы рисовали по одной плате в день, потом дело пошло спорее. Но это тоже не суть. Суть в том, что набирать эту синюю тягучую смесь надо было в трубочку, примерно так же, как пить сок из соломинки, только так, чтобы… ну, понятно, чтобы не нахлебаться клея. Сам же «руководитель», на радостях бежал с другим лаборантом из соседнего кабинета играть в теннис. Собственно, травить платы была его работа, а мы с непривычки рисовали их достаточно криво. Ну, лишь бы более-менее похоже, погрешности можно было потом зачистить ножичком.
В общем, до травления мы добрались довольно скоро. На одной табуретке водрузился тазик с кислотой, в которой отмокали уже нарисованные платы.
Тот день, про который я хочу рассказать, после столь длинного предисловия начался просто замечательно. Чудесная погода, жара. Все цветет. Стоим мы с Олей около лавочки в зарослях сирени, ждем, когда придет лаборант, дверь корпуса своими ключами откроет. Грустим, что такое день пропадет.
Лаборант опаздывал. И тут мы обнаружили, что на карниз второго этажа вышел котенок. Видимо, забрел в здание еще со вчерашнего вечера, и наконец-то обнаружил открытое окно. Из окна-то он вылез, а сообразить, что обратно надо возвращаться тем же путем, никак не мог. Или ему так надоело блуждать ночью по пустому зданию, что он не желал уходить с карниза. Бедняга бродил туда-сюда по узенькому парапету и орал благим матом, периодически останавливаясь, поглядывая вниз с ужасом и сопровождая печальный взгляд особо громким и жалобным мявом. Мы с подругой встали под этим открытым окном и пытались вразумить глупое животное, что ему надо идти обратно в окно, и спускаться вниз, мол, скоро дверь наружу откроют. Но котенок, в виду свой крайней юности, видимо, русский язык не разумел. Он упорно свешивался с карниза, и, видимо, на своем кошачьем объяснял, где мы должны встать, чтобы он мог спрыгнуть не на асфальт, а на кого-нибудь из нас.
И тут появился лаборант с ключами. Он тут же проникся нашим горем. Оля предложила, ему сбегать на второй этаж и позвать котенка обратно в окошко. Однако, наш герой посмотрел на окно и сообразил, почему мы сами не можем, когда он откроет здание, попытаться позвать котенка обратно. Это было окно мужского туалета…
Почему-то лаборант постеснялся при нас вывешиваться из окна «комнаты отдохновения» и пошел другим путем – велел стоять нам внизу, а сам полез по водосточной трубе на второй этаж за котенком. В общем, мы от него такого героизма не ожидали. Даже не смели подумать, что он на такое способен. Мы не представляли, что нормальный человек может решиться влезть по трубе, когда он одет в такие светленькие штаны. И даже не успели возразить, что труба, наверное, ржавая, и штаны его скорее всего, если и не порвутся, то испачкаются… Но лаборант так быстро влез наверх, схватил котенка и уже вернулся обратно, что осталось только поужасаться с ним вместе после… над тем, что случилось с его брюками.
Да… котенок был несказанно рад избавлению, поэтому устремился к своему спасителю с карниза с радостью, хотя и был не слишком доволен подобным спуском. И оказавшись на земле, удрал, совершенно не проявив благодарности.
Лаборант посмотрел на штаны, порадовался, что еще только начало дня, и в здании никого кроме нас нет – так что он успеет штаны и застирать, и высушить, тем более у него есть теннисные шорты – а трусах ходить не придется.
Так мы впервые увидели этого товарища в шортах. Которые оказались красными коротенькими и атласными, типа боксерских трусов. Лаборант повесил свои застиранные штаны и местами даже зашитыми – по шву малость треснуло. Застеснялся и сказал, что он сегодня пойдет поиграть в теннис пораньше, чем обычно. Велел нам травить платы и сбежал на корт.
Ну, мы начали травить платы. Ольга почему-то решила, что тазик надо непременно переставить со стула, на котором он стоял – на один из столов. Типа, чтоб его не задеть. Естественно при этом, часть жидкости совершенно непонятным образом на соседний стул вылилась, довольно даже и нехилым количеством. И даже не на один стул, а на два рядом стоящих выплеснулась, и немного на пол…
Мы пометались в поисках тряпок, ничего не обнаружили и поэтому просто взяли и отставили эти стулья в самый дальний угол. Еще некоторое время хихикали, типа, какая радость: целых два стула для незваных гостей.
И тут к нам зашел другой лаборант из соседней лаборатории, по физике вроде бы. Делать ему было нечего, он своих практикантов давно распустил. Спросил, где наш руководитель (с которым он собирался пойти поиграть в теннис), и вместо того, чтобы рвануть за ним следом за корт, расположился, как у себя дома, поболтать, и посочувствовать нам бедным, сидящим в такую замечательную погоду в душной лаборатории и вынужденным дышать какой-то там кислотой.
Кстати, о кислоте. Он увидел тазик с мокнущими платами на столе и поэтому не решился взять один из стульев, стоящих непосредственно за столом. Он потащился в самый дальний угол, вытащил оттуда один из тех самых гостевых стульев и уселся на него. Мы сначала замерли с открытыми ртами, а потом стали медленно загибаться от истерического хохота. Лаборант сидел, нервно ерзая и подпрыгивая на стуле, оглядывая себя со всех сторон, потом почуял неладное, но все что он мог понять сквозь смех, было «гостевой стул!»
Потом я показала на тазик с кислотой, и до него дошло. Он взвился как ужаленный и удрал… ну, видимо, в «комнату отдохновения» пытаться спасти джинсы. В общем, тоже переоделся в шортики и направился следом за нашим лаборантом.
Мы долго мучились, чего нам теперь будет за две пары испорченных штанов. Промучались до обеда и тут заявился наш лаборант в приподнятом настроении (он уже успел встретиться с физическим лаборантом, поиграть с ним в теннис и попить пивка). Штаны его высохли, так что он благополучно в них облачился, и тоже завел с нами душеспасительные беседы.
Про пролитую кислоту ему уже поведали. Но какой из нескольких десятков стульев был облит, он задумываться не стал, поэтому пошел первым делом в тот самый дальний угол, взял второй гостевой стул вытащил его на середину комнаты и сел на него… Этими самыми чистенькими, светло-бежевыми, синтетическими штанами. Сидел он минут пять изучая наши окаменевшие лица.
Мы уже не смеялись, мы с гробовыми лицами, не сговариваясь хором сказали: «это был стул для гостей…»
Его штанам повезло гораздо меньше, чем синим джинсам другого лаборанта. Джинсы после застирывания просто приобрели местный осветлительный эффект. А на синтетических штаниках расплылись какие-то загадочные пятна с крошечными дырочками посредине. Лаборант решил, что если это срочно не застирать, то дырки расползутся дальше и помчался в туалет для повторной стирки.
На обратном пути, бросив штаны на спинку другого безопасного стула, лаборант вслух рассуждал о том, что ему скажет дома жена, увидев что стало с брюками. И вообще, как он с этими дырами пойдет домой. Ну, потом решили, что дыры почти не заметны, а на такой жаре штаны опять скоро высохнут. Хотя, было непонятно, зачем брюки было так мочить, если испачкана была только задница. Можно было как-то попроще замыть.

Лаборант, повторно облаченный в шортики, был сильно озабочен, видны ли они у него из под рубашки. По этому первым делом, вернувшись с постиранными штанами, он нам продемонстрировал, что у него есть шорты, хоть и короткие. Ольга это в последствии объяснила наличием у лаборанта комплексов. Она как раз увлекалась на этот момент психологией и любимой фразой подруги было: «это у него комплексы» Т.е. наличие комплексов не позволило нашему руководителю остаться в комнате с двумя студентками в своей теннисной сменной одежде, в майке и шортах ,и он решил, что рубашка выглядит более прилично, хотя и свисает ниже боксерских трусов сантиметров на десять.
Типа, ничего, на рубашке разрезы, и в них видны красные шорты. На самом деле не фига и не было видно, что под рубашкой шорты – подумаешь, красные семейные трусы…
Нам еще осталось отмучиться часа два, обозленный лаборант заставил нас разрисовывать чернилами с клеем новые платы. Так мы рисовали и тихонько подхихикивали. Ну, и дохихикались. Ольга забылась и слишком сильно втянула в трубочку смесь чернил и клея из стаканчика. Зажала руками рот полный этой синей дряни, и рванула прочь из лаборатории в сторону туалета, по дороге в коридоре сшибая с ног уборщицу.
Бабулька-уборщица, которая 2 недели и не думала заходить к нам мыть пол, видит картину маслом: «девушка» с вытаращенными глазами полными ужаса, зажимает рот и несется куда-то прочь из аудитории.
Ну, бабуля тут же собралась заглянуть к нам, полюбопытствовать.
Лаборант как раз хотел проверить, не высохли ли штаны, а тут кто-то к двери посторонний приближается, грохоча ведром. Он тут же метнулся обратно за стол, открыл книжку и сделал вид, что погружен в чтение. Я давлюсь смехом. Уж больно озабоченность лаборанта своими штанами, т.е. их отсутствием забавно выглядит. Заглядывает уборщица и подозрительно спрашивает: «а чего это вы тут делаете?»
«А мы тут платы травим», – хихикаю я. Бабулька уже углядела под столом голые волосатые ноги и начала угрожающе приближаться. Т.е. бабульке стало интересно, это то, что она подумала, или еще чего…
Тут ее взгляд падает на брошенные штаны – до этого они висели аккуратно на спинке стула, но теперь, после сорванной проверки на степень высушенности, уже выглядят как скинутые впопыхах.
Тут уборщице пришла идея: «А мне сказали, у вас ножницы есть, а мне надо очень…» Ножницы лежали в шкафу, и она их там уже, видимо, узрела.
Лаборант злобно: «нет у нас никаких ножниц, у нас тут вообще чисто…» И отодвигается подальше вдоль столов. Нет, ну, право, лучше б он вышел и продемонстрировал свои красные шортики!
«Как это нет? Вот же они в шкафу!»– приближается уборщица.
«Ну, так и возьмите?» – отодвигается еще дальше от края (столы стоят буквой Г) лаборант.
«Вот еще я буду по чужим шкафам лазать», – говорит бабулька, а сама под стол пытается поделикатнее заглянуть, чтобы посмотреть все-таки чем голые ноги заканчиваются.
Неизвестно, чем бы это кончилось, но тут в лабораторию влетела Ольга, высунула свой синий язык и спросила: «Ну, чего не вся рожа синяя?»
Уборщица посчитала за благо ретироваться из этого дурдома. Лаборант тут же подскочил к зеркалу, заправил рубашку в шорты и рванул по всем этажам, искать живые души и опережать рассказ уборщицы: Типа, не знаю, чего она подумал, а у меня штаны есть, просто их не видно. Вернулся злой, натянул влажные штаны и даже отпустил нас чуть раньше домой.
Вот и все. Штанов светлых мы, правда, на нем больше не видели.